Опергруппа в деревне

 – Неудобно же…

– Кому неудобно! Мне, что ль? Мне удо-обно, мне ой как удобно! Ежели б тока доски такими жёсткими не были, так показала бы всем мать милицейская, сколь велико раскаянье её женское, тяжела доля бабья, невыносима боль сердечная, а ить как щемит под ребром… как свербит да колет… вот ужо и вздохнуть тяжко… и в глазах темнеет… и…

– Ничего не напоминает? – Я выразительно подмигнул опозоренному напарнику, его мама развалилась на полу, колыхаясь как раскормленная медуза, обеими руками держась за сердце и закатив глаза так, что без посторонней помощи уже обратно не выкатить…

– Поднимай её, соколики, – сухо посоветовала бабка, – да на лавку сажай, по правилам допрос вести будем.

Есть у меня до ней пара вопросов за вчерашнее об потолок нарошное стуканье…

Подозреваемая горько вздохнула, самостоятельно, с завидной бодростью вскочила на ноги и, не нуждаясь ни в чьей помощи, опустилась на скрипнувшую от натуги лавку.

– Об одном тока попрошу: апосля допроса, перед казнью лютой да смертью безвременной – дозвольте одно словечко сынку единственному молвить.

Одно только слово матерно…

– Материнское? – на всякий случай уточнил я.

– А где разница, что матерно, что материнское, – напрочь не понимая иронии, поджала губки Марфа Петровна.

Яга покивала задумчиво, неожиданно отвлеклась, послав воздушный поцелуй кому-то за печкой, и одним жестом выдворила Митьку в сени. Мой напарник разом осунулся, сдулся и вышел шаркающей стариковской походкой, опустив голову примерно до пупка…

– Никитушка, сел бы ты в уголочек да планшеточку свою невзначай раскрыл.

Вдруг да чего шибко интересное прозвучит, так вот и запротоколировать бы…

– Не вопрос, – легко согласился я, переходя на дальний табурет у дверей. – Только вы тоже… не слишком уж… без давления…

– Давление скачет, – невпопад пожаловалась наша эксперт-криминалист. – К непогоде, видать… А мы покуда с Марфой Петровною чаи гонять будем. Так, что ли, соседушка?

Сначала я не поверил своим ушам.

Но бабуля с маманей быстренько, в четыре руки накрыли на стол и чаёвничали, задушевно треща, как две кумушки на именинах. Пару раз я порывался что-то там записать, потом дважды перечёркивал написанное, потом вообще перестал слушать этот бабский (простите, женщины!) трёп, упёрся спиной в стену и… трогательно уснул.

Проснулся часа в три ночи. С той же целью, что и в прошлый раз. Всё повторилось.