Изжога потом. Кислотность у меня очень нервная – чуть что не по ней, сразу так запаливает – соды не хватает. А из махры к концу дня свернешь «козу», пару раз затянешься – мигом мозги прочищает.
– Ну и как, прочистило сейчас?
– Трудно сказать…
Тихонов нетерпеливо барабанит пальцами по стулу:
– Непонятно, непонятно все это…
Шарапов спокоен:
– Поищем, подумаем, найдем.
– А если не найдем?
– Это вряд ли. И не таких находили…
– Тогда давайте думать! А не вести беседы про махорку!
Шарапов протягивает руку, снимает с электрической плитки закипевший чайничек.
– Ты, Тихонов, грубый и невыдержанный человек. молодой. А я – старый и деликатный. Кроме того, я твой начальник. Таких, как ты, у меня тридцать. И с вами с всеми я думать должен. Поэтому думать мне надо медленно. Знаешь ведь, в каком деле поспешность потребна? А тут много непонятного.
Тихонов перелистывает первую страницу картонной папки, надписанной аккуратным канцелярским почерком:
«Уголовное дело № 2834 по факту убийства гр-ки Т. С. Аксеновой.
Начато – 14 февраля 196* года. Окончено…»
И говорит:
– Хорошо. Поехали с самого начала…
Часть первая
Понедельник
1
Ветер успокоился, и снег пошел еще сильнее. Было удивительно тихо, и эту вязкую, холодную тишину внезапно распорол пронзительный скрипучий вопль. Потом еще раз и еще, как будто кто-то рядом разрывал огромные листы жести. И смолкло.
– Что это? – спросил Тихонов постового милиционера.
– Павлины. Их тут, в Ботаническом саду, в клетке держат. Прямо удивление берет – такая птица важная, а голос у нее – вроде в насмешку.
– Ладно. Дайте-ка фонарь?
Тихонов нажал кнопку, и струя света вырубила в серебристой черни зимней ночи желтый, вспыхивающий на снегу круг, перечеркнутый пополам человеческим телом. Тихонов подумал, что в цирке так освещают воздушных гимнастов. Он опустился на колени прямо в сугроб и увидел, что снежинки, застрявшие в длинных ресницах, в волосах, уже не тают. Глаза были открыты, казалось, женщина сейчас прищурится от яркого света фонаря, снежинки слетят с ресниц и она скажет: «Некстати меня угораздило здесь задремать».
Но она лежала неподвижно и с удивленной улыбкой смотрела сквозь свет в низкое, запеленутое снегопадом небо. А снег шел, шел, шел, будто хотел совсем запорошить ее каменеющее лицо. Тихонов легко, едва коснувшись, провел по ее лицу ладонью, погасил фонарь, встал. Коротко сказал:
– В морг…
2"
"Тихонов держал сумку осторожно, за углы, медленно поворачивая ее под косым лучом настольной лампы.
