Ош. Жатва. Том 1

Говорит, мол, туда вечно одни и те же поглазеть ходят, над смертью братишки моего улюлюкали скоты, занеси-ка им подарочек со шрапнелью. Я еле отбрыкался. Бомбы — не моё. А начать решил с палача, чтобы раньше времени шухер не поднимать. Мочить его на площади было совсем несподручно, пришлось искать близких контактов. Но палачи — народ нелюдимый. Мало кто хочет с ними общаться, вот они и замыкаются в собственном мирке. Издержки профессии. Так этот ещё и здоровенный был, настоящий шкаф, кулак с твою голову, такого в переулке не зарежешь.

А шуметь, когда у тебя ещё шесть целей впереди, нежелательно. Короче, решил я его травануть. При такой работе люди обычно крепко дружат с бутылкой. Прикинулся заплутавшим пьянчугой, постучался, мол, так и так, дружбана своего ищу, днюха у него, с ног уже сбился, а сам бутылкой трясу, хорошей такой, объёмистой, да ещё две из карманов торчат. Тут душа поэта и дала слабину. Слово за слово, заходи, говорит, и без друга твоего отметим, раз адрес правильный дать не может. Зашёл, налили, выпили. И, ты знаешь, такой душевный собеседник этот Гриша оказался, столько интересного про работу свою рассказал, про клиентов. Всех висельников по именам помнил, кого за что, истории разные забавные. А из живых близких у него только крыса была ручная — Муся. Любил её. Свиснет, а та к нему шмыг на плечо и сидит, усами шевелит. Эх, Гриша-Гриша... Три дозы на него истратил.

— Так вы его всё-таки убили?

— А чего, жениться на нём что ли? Убил, конечно.

— Но сожалеете? — спросил Волдо почти с надеждой.

— А ты сожалеешь, когда грибы режешь?

— Ну белые, опята, грузди. Не, знаю, что тут у вас в лесах водится. Я вот люблю грибочки, классные они. Но сожалею ли, пуская их под нож...? — оставил я загадочную недосказанность, позволяя Волдо самостоятельно закончить мою глубокую метафору, однако, обычно смышлёный малый продолжал молча смотреть на меня, явно не понимая посыла. — Ну?

— Нет, не сожалею. Это была моя работа, я этим кормился.

Какие нахер сожаления?

— Но Гриша... не гриб, — не унимался юный моралист. — Он говорил с вами, он был вам симпатичен, вы до сих пор помните, как звали его ручную крысу. Я понимаю, почему вы его убили, но как вы не сожалеете об этом... Нет, не в смысле того, чтобы вернуться в тот день и поступить иначе, но хотя бы какое-то... не знаю, чувство утраты, что ли. Нет?

— Я знал его меньше суток, пацан. Он был мне симпатичен — это правда. Но отнюдь не был дорог.