Ошибка президента

Они посидели с Витькой, выпили «Оригинального», попробовали поругаться. Настроения не было. Витька расстроился и стал проклинать всех на свете – Гамика, Щурку, самого себя, свою судьбу и беспутную жизнь.

В конце концов, он потребовал, чтобы Шевченко сделал еще одну попытку. Шурка заартачился, и тогда они пошли вдвоем, хотя обычно на связи с Гамиком был именно Шевченко.

Завернув во двор, они услышали, как кто-то вышел из подъезда. В слабом свете уличного фонаря они отчетливо различили приземистую фигуру Карапетяна. Он подошел к машине.

– Гамик! – крикнул Шевченко.

Бежать после многих дней беспробудного пьянства они не могли. И это их спасло.

Не обращая внимания на их крики, Гамик открыл дверцу машины, сел в нее, завел мотор и тронулся с места.

И тут машина внезапно превратилась в яркий огненный шар. Шевченко и Станиславский были еще достаточно далеко от машины и отделались лишь испугом.

Потрясенные, они вернулись домой. Пересчитали деньги, Шурка пошарил на кухне и нашел в ящике у Сережи Ройтберга завалившуюся тыщу.

Отправились в круглосуточную коммерческую палатку и купили «Оригинального». Выпили. Тут-то все и началось.

Шурка рассказал Витьке, что видел мужика, который возился около машины.

– Это же машина Гамикова дружка, с которым он ругался, – сказал Станиславский.

– Но его-то я знаю! – ответил Шурка. – Другой это был.

Тут-то собутыльники и смекнули, что Шурка видел, как в машину подкладывали бомбу. А дальше началось! Станиславский требовал, чтобы Шевченко немедленно шел в милицию. Шевченко идти не хотел, и тогда Станиславский, у которого внезапно, возможно под действием напитка, проснулась гражданская совесть, стал обзывать его «отщепенцем», «ублюдком» и еще почему-то «фабрикантом» и «дерьмократом».

Но когда он дошел до того, что Шевченко «продал советский народ мафии», тот не выдержал. Началась драка – теперь уже настоящая, такая, какой хотел от них Гамик. И закончилась она трагически.

– Кого же он там видел? Приметы? – спросил Нелюбин.

– Кавказец? – гнул свою линию Шведов.

– Шевченко молчит. Требует, чтобы дело Станиславского прекратили, даже заявление написал, что не имеет к тому претензий и сам во всем виноват, – объяснил Сивыч.

– Ишь ты как у них – один за всех, все за одного, – ухмыльнулась Романова. – Ну что ж, раз так, может, и прекратим. Гляди-ка, есть еще у нас принципиальные люди. Да ты слышал, Сашок, – обратилась она к Турецкому, как будто выражение «принципиальные люди» ей что-то напомнило. – Меркулов вроде уже в Москве.