Осколки разбитых иллюзий (СИ)

— трясу стаканчиком перед ним, — Что за булькающее молоко Демир Мураз? Где моё американо?

— Чёрт. Прости, — отвечает с искренним сожалением. — Схожу за американо.

— Я шучу, — толкаю его в плечо. — Всё нормально. Выпью, что есть.

— Уверена? Мне не сложно.

— Да. Не стоит, Дем, — бросаю ему, отпивая кофе.

Брат достаёт слоённую выпечку, передаёт мне. Я жую, размышляя о том, как лучше мне начать разговор.

— Я нашла в кабинете отца письма, — говорю ему, решая, что у нас не так много времени и тянуть нет смысла.

Демир в это время делает глоток из стаканчика. Поперхнувшись, закашливается. Выпучив глаза, он смотрит на меня несколько секунд.

Сводит брови на переносице.

— Ты не шутишь, — делает вывод, изучая выражение моего лица. — Мартынова? Леонид Мартынов?

— Ты всё верно понял, — киваю. — Она его сестра. Акции, как ты знаешь, он для неё приобрел.

— Чёрт… — самое безобидное из того, что вырывается из его губ.

Дальше следует поток из нецензурной брани.

— Так вот почему ублюдок всё время цеплялся к отцу, поэтому он его…

Он замолкает, его голос надрывается. Смерть отца для нас всех стала болевой точкой. Мы с братом не обсуждали его уход. Каждый из нас пережил это по-своему.

— Что в письмах? — спрашивает он через пару минут. — Где ты их нашла? Я исследовал всю его документацию в офисе и кабинете. Но ничего не нашёл.

— Он хранил их в сейфе, в кабинете за картиной на стене.

— И что пишет эта женщина? — переспрашивает вновь.

— Я не знаю. Они запечатаны. Папа их не вскрывал, и я тоже не стала делать этого.

Брат молчит. Я вижу, как по его лицу ходят желваки.

— Знаешь Дем, — привлекаю его внимание, вывожу из раздумий. — Мне это кажется предательством по отношению к маме, если я открою и начну их читать. Не хочу ничего знать об этой женщине.

— А я думаю, что отец хранил их для тебя. Если бы он не хотел, чтобы ты их прочитала, то мог сжечь, выкинуть. Наверное, собирался отдать их когда-то тебе, иначе не вижу смысла, — пожимает плечами, смотрит перед собой.

Задумываюсь над его словами. Делаю глоток остывшего латте. Возможно, брат прав. Но узнала бы я когда-нибудь правду, если бы мама не рассказала тогда? Стал бы отец сам рассказывать о ней?

— Камилла, папа любил её, — вдруг заявляет он.

Я вздрагиваю от слов брата, смотрю ему в лицо, не веря, что поняла всё верно. Демир всё ещё не моргает, смотрит перед собой.