– Когда мы её похороним, сестра сможет перейти в новую жизнь, а ты постепенно сможешь смириться, – продолжает девушка, когда я лениво поворачиваю голову в её сторону.
– Не хочу, – хрипло отзываюсь я.
– Что если из-за тебя она страдает где-то там? Ты не пускаешь её к нашей богине, а значит, она не может начать новую жизнь. Не смей отбирать это право у моей сестры! – взрывается Анна. – Она заслужила новую счастливую жизнь!
– Счастливую жизнь без нас?
– Без нас, – нехотя кивает девушка.
Я сжимаю зубы, она знает, что надавить на моё чувство вины легче всего.
– Я… не могу, – меняю я свой ответ.
– Почему?
– Она умерла, думая, что я её ненавижу. Это последнее, что я ей сказал.
– Александр, она знает, что ты…
– Нет.
Она хмурится, и я смягчаюсь, но мой ответ остаётся отрицательным.
– Ты не можешь держать её вечно, – уже жалобно добавляет Анна.
– Я знаю.
Молодая королева ждёт, что я что-то добавлю. Разочарованно выдыхает, поправляя юбку парчового платья в чёрно-золотых узорах.
– Ты совсем разгромил комнату моей сестры, – цокает она языком, оглядывая погром в помещении.
– Ей бы это не понравилось. Только взгляни на ту стену, как ты повредил обои. А я специально выбрала для неё эту комнату, потому что…
– …зелёный – её любимый цвет, – киваю я, с улыбкой заканчивая фразу. – Я помню. Ты повторяла столько раз, что я, даже если захочу, не смогу забыть.
Я с первой встречи знал, почему Агата часто задерживала свой взгляд на моих глазах."
"– Хотя бы прочитай наконец её письмо. Может, это тебе поможет, – напоследок тихо просит девушка.
Анна протягивает мне всё тот же сложенный листок бумаги с моим именем. Кто-то попытался его распрямить, после того как я его смял, но намного лучше не стало. Я нехотя беру бумагу указательным и средним пальцами, молодая королева поднимается на ноги, как и всегда, целует Агату в лоб и уходит, вновь оставив меня в комнате своей сестры, куда я её вернул.
Какое-то время я верчу в руках бумагу, не понимая, почему не могу открыть. Я видел письма остальных.
Там она объяснила свой поступок, сказала, как любит каждого, у Марка в письме она даже пошутила несколько раз. Когда же я открываю своё, то отмечаю, что оно удивительно короткое, мне она оставила лишь три строчки, и меня это уже злит, хотя я даже не начал читать.
Я опускаю голову, давлю в себе желание бросить бумагу в огонь, желая остаться в неведении. Но я не могу больше отрицать, что, возможно, не будет момента, когда Агата сама встанет и скажет мне, что написала.
