Он произносит: «Как сказал Иисус: примите и ешьте от тела моего».
Слушая торжествующий голос Гастона Шафе, он единственный, кто видит декаданс всей этой сцены.
Он ждет, пока остальные члены группы уйдут. Охранник провожает их до выхода. «Карлитос, проводи их», - говорит он охраннику жестом, который, как знает Карлитос, означает: «Проводи их и проследи, чтобы они не вернулись».
Он просит Гастона Шафе присесть и предлагает ему стакан воды. Перед забоем головы должны пройти полный пост, но правила здесь не имеют значения.
Это мясо для Падальщиков, которых не волнуют ни тонкости, ни нормы, ни нарушения. Его цель – чтобы человек был настолько спокоен, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Он идет за стаканом воды и разговаривает с Карлитосом, который подтверждает, что члены церкви уехали. Они все сели в белый фургон, и он видел, как они уезжали.
Гастон Шафе берет стакан воды, не зная, что в нем находится транквилизатор, слабый, но достаточно сильный, чтобы реакция мужчины была минимальной и ненасильственной, когда они доберутся до ящиков.
Он начал использовать транквилизаторы совсем недавно, после того, как возникла ситуация с молодой женщиной, которую собирались принести в жертву. В этом участвовал весь завод. Это случилось в тот день, когда он узнал, что Жасмин беременна. В то утро он сделал ей домашний тест на беременность, заметив, что помимо отсутствия менструации она немного прибавила в весе. Сначала он почувствовал счастье или что-то похожее на него.
Затем он почувствовал страх. Затем растерянность. Что он собирался делать? Ребенок не мог быть его, не официально, не если он не хотел, чтобы его забрали, поместили в питомник и отправили Жасмин и его самого прямо на муниципальную скотобойню. В тот день он не собирался выходить на работу, но Мари позвонила и сказала, что это срочно: «Эта церковь здесь, церковь Иммолации, они сводят меня с ума, они изменили дату на мне, а теперь они здесь и говорят мне, что это я совершила ошибку.
А Крига здесь нет, и я не собираюсь с ними разбираться. Только представь, Маркос, я хочу вытрясти из них всю душу, они все сумасшедшие, я даже смотреть на них не могу». Он повесил трубку и поехал на завод. Но он не мог думать ни о чем другом, кроме как о ребенке, его ребенке. Ребенке, который действительно был его. Он придумает что-нибудь, чтобы никто его не забрал. Когда он добрался до завода, он был нетерпелив с членами церкви.
