Особый талант

Вот и собачься теперь, бегай как наскипидаренный, стучи по клавишам, выдавливай, а за это тебе — на! Гроши! На тебе наживутся другие, кто пошустрей да поухватистее. А твоя бедность — это, братан, плата за покой. Потому что никому ты не нужен. Ни издателю, ни государству, ни бандитам. Потому что взять с тебя, кроме твоего дерьма, нечего.

— Украли Ваську. За выкуп. Чеченцы. Гады…

— А то! Знаешь, сколько запросили? Семь миллионов! Долларов — не рублей! Я сначала не поверил. Ну, круто же очень! Как считаешь?

— Без меры, — кивнув, согласился Пашков.

— Вот и я так посчитал. Ну, прислали мне… Фотку видел? Плохо, что говорить. Вот такое дело. Думал, поторгуемся, а пока…

Большаков не договорил. Что за «пока», понятно — есть люди, которые поработают и найдут брата. Но вдруг, разом, он почувствовал, что не хочет, нет у него сил, чтобы выплескивать свое дерьмо на этого парня. На всю жизнь, наверное, Пашков останется для него мальчишкой. Когда он сам заканчивал школу, Васька был в первом классе и Виталик с ним.

Пацанва, шелупонь. Васька был, конечно, балбес. Лыжи, спорт всякий, бокс. Вечно рожа взъерошенная, волосы слипшиеся, потные. А этот… Очкарик, маменькин-папенькин сынок. Почему они и корешились-то. Васька у него постоянно списывал, но зато на переменах или там на улице прикрывал. Вроде как «крышей» был. А такое не забывается. Этот, понятно, в писаки вышел. Ну а что ему, хлюпику, еще было делать? Не с кулаками же на ларьки идти! Ни кулаков и ни хрена такого. Да и с талантом так себе. Бог много не дал. А Васька при деле. При деньгах. И вообще. Но все же общались. И вот пришел сегодня. Без гонора. Но и без унизительной жалости. Без соплей.

Во многом Иван Николаевич сделал свою карьеру благодаря тому, что умел чувствовать людей и делать из этого соответствующие выводы. С кем поделиться, кого ободрать, кому пообещать, кого на работу взять, с кем можно рассчитаться подарком, кому поулыбаться, перед кем прогнуться. Жизнь такая! И он в нее вписался.

Так он сам считал до последнего времени. Многие так считают до сих пор.

Пашков же, бывший дружок его младшего брата, говорил без гонора и спрашивал без бабского садо-мазохистского интереса. По-мужски спрашивал. И при этом не хотел влезать в душу, не пристраивался к деньгам и не подлаживался. Ему можно было ответить честно. Ну хоть кому-то, в конце концов, надо!

Большаков налил себе рюмку и поднял ее.

— Аслан это, сука. Точно он.

— Ну сказал же — сука.