Останься со мной

Я так старательно создавал и поддерживал образ крутого босса, культивировал его в ней, требуя признания и подчинения, постоянно макал носом в ее несоответствие моему статусу, что она приняла это. И теперь она попросту не видит остального. Или не хочет видеть. Почему-то становится тошно.

— Что тебе ясно, Лер?

— Работа — это святое.

Я не знаю, что сказать, поэтому тяну к себе кружку и делаю глоток кофе. Остыл.

Молчим. Я никак не пойму, что должен говорить, и как себя вести, чтобы ее не отпугнуть. Мне привычнее брать быка за рога и продавливать любые проблемы, решая их так, как нужно мне, но интуиция подсказывает, что сейчас это бесполезно.

Лера будто чувствует, что творится у меня внутри. Читает между строк.

— Демид, — она устало вздыхает, — я никак не могу понять, чего ты от меня хочешь? С чего такое внезапное желание снова общаться? Я все такая же, как и раньше. Бестолковая, наглая, не умеющая себя вести в приличном обществе. Все так же недотягиваю до тебя.

Ни черта не такая. Повзрослела и ей теперь плевать на то дотягивает она до кого-то или нет.

— Ну почему же? Ты очень изменилась. Такая стала эффектная, деловая…

— Хватит, Демид, — устало отмахивается от моих комплиментов. — не трать время.

Она попросту прекратила мне доверять. Черт, да что ж так неприятно-то? Хотя заслуженно. Я в прошлый раз столько усилий приложил, чтобы отвадить ее, вышвырнуть из своей жизни. Размазал тонким слоем и ноги вытер, пытаясь сохранить то самое искусственное спокойствие и репутацию среди людей, до которых нет никакого дела.

По-моему, я просчитался. Ведь даже сейчас, просто сидя напротив нее, я чувствую себя более целостным и живым. Будто закостеневший панцирь трескается и ссыпается мелкими ошметками.

Она всегда была моим хаосом. Моей искрой, поджигающей изнутри.

…И я чертовски сильно хочу ее вернуть. Не прихоти ради, и не потому, что играет пресловутый инстинкт охотника. Она мне просто нужна. Вся целиком. С дурным характером, поступками на грани разумного, громким хохотом и нелепыми трусами с Ежиком.

Я понимаю это, принимаю, и внезапно успокаиваюсь. На меня опускается то самое спокойствие, за которым я все это время гнался.

Ты тормоз, Барханов! Тормоз! Клинический.

— Чего ты лыбишься? — сердито спрашивает Вознесенская, а я чувствую, как мои губы еще шире растягиваются в улыбке.

Как оказывается все просто, когда откидываешь дурацкие, никому не нужные рамки, и, наконец, признаешься самому себе в собственных слабостях.

Моя слабость — Лерка, и всегда ей была.