– Все не так, – горячо запротестовал сын. – В смысле, не совсем так. Ты обеспечиваешь тылы. А это такая поддержка, – с горечью добавил он, вспомнив о своем. – Да, тылы, – уверенно повторил он. – А это в семье главное. И мама может спокойно работать, зарабатывать, потому что знает: в доме все хорошо. Есть обед, квартира убрана. Холодильник забит, белье поглажено.
– Ага, тылы. Правильно. Вот и вышло, что я тыловая крыса. Не совсем то, о чем я мечтал, поверь. Твоя мать заслуживает совсем другого.
Большего. И другой жизни, и другого мужчины. В общем, меня можно только презирать. Ну вот я себя и презираю. Сколько хлопот я доставил, сколько проблем! Долги эти, продажа квартиры. Наезды этих ублюдков. Бизнесмен, блин! Дезертир я, а не мужик. Сначала все отнял у тебя и матери, а теперь отсиживаюсь за ее спиной.
Сын внимательно смотрел на отца. Нет, тот не плакал, но сильно задрожали руки и посерело, опало лицо. Андрей лихорадочно думал, что бы еще сказать, как утешить.
– Ну… – протянул он, – время сейчас такое. Зарабатывает тот, кто может, у кого получается. Ты сам знаешь – тетки сейчас такие мощные! Вырвались вперед, карьеры делают! А это все эти гендерные различия – это из истории Древнего мира. Короче, сексизм. Предназначение мужчины, предназначение женщины! Все изменилось. Мир изменился. Женщины в политике, бизнесе, науке. А мужики так, плетутся и раздувают щеки, типа мы еще ого-го. А на деле… Вот только одни, – сын оживился, – спиваются и сидят на шее у женщины, а другие поддерживают ее, помогают, чем могут! Так что нахлебник – это точно не про тебя.
А мама у нас молодец, это верно! И ты у нас… молодец! Основа, так сказать. База. На тебе все и держится.
– Эх, – крякнул отец, разливая остатки водки по рюмкам. – Давай, сынок, еще по одной, раз пошла такая пьянка.
Кажется, потом отец довел его до кровати, куда Андрей и рухнул, не раздеваясь, успев подумать: «А он ведь всю жизнь страдает. Всю жизнь чувствует себя виноватым – перед нами, перед мамой.
Всю жизнь винится и проклинает себя. И не ищет себе оправдания, как это делают многие, я в том числе».
И еще мелькнула мысль – написать Ланке. Два слова: «Жив, здоров». Хотя вряд ли это ее волнует. Это была последняя мысль, на ней он и вырубился.
Проснулся от страшной, немыслимой жажды. В горле свербело, как будто всю ночь его терли наждачной бумагой. Пробовал сглотнуть, но слюны не было, ни капли.
