балы в Москве составили род эпидемии: «Последние две зимы перед нашествием французов были в Москве, как известно, особенно веселы. Балы, вечера, званые обеды, гулянья и спектакли сменялись без передышки. Все дни недели были разобраны – четверги у гр. Льва Кир. Разумовского, пятницы – у Степ. Степ. Апраксина, воскресенья – у Архаровых и т. д.; иные дни были разобраны дважды, а в иных домах принимали каждый день, и молодой человек успевал в один вечер попасть на два бала», – писал знаток истории старой русской культуры, дореволюционный историк М.
О. Гершензон (48; 31–32). Более того, в сожженной и разоренной французами Москве, среди горести утрат и беспокойства за бывших в походах близких, Москва продолжала веселиться пуще прежнего: «Волкова в письме к Ланской от 4 января 1815 г. перечисляет свои выезды за текущую неделю: в субботу танцевали до пяти часов утра у Оболенских, в понедельник до трех – у Голицына, в четверг предстоит костюмированный бал у Рябининой, в субботу – вечер у Оболенских, в воскресенье званы к гр.
Толстому на завтрак, после которого будут танцы, а вечером в тот же день придется плясать у Ф. Голицына» (48; 59). Это где же предаваться серьезным занятиям, даже если бы и возникло такое желание?
Бал, украшавший городскую жизнь в широком смысле слова, поскольку съезд гостей и их разъезд весьма оживляли улицы, а ярко освещенные окна и подъезд дома, где сегодня танцевали, привлекали множество зевак, был не только непременной обязанностью светского человека: это было серьезное и регламентированное священнодействие.
Сезон балов и вечеров, сезон светской жизни был зимним: примерно от Покрова, когда устанавливался санный путь и баре съезжались в город из поместий, и до Великого поста. Приличное семейство (любого уровня, ибо, повторяю, были разные уровни света) должно было дать хотя бы один бал в сезон, а если в нем были дочери на выданье, то и несколько. Поскольку в начале зимнего сезона уже становилось известным, кто и когда будет давать бал, кавалеры заранее ангажировали дам на тот или иной танец.
Дабы не возникало недоразумений, дамы золоченым карандашиком записывали это в карнет – оправленную в слоновую кость маленькую изящную записную книжечку, висевшую у кушака. Это было необходимо еще и для того, чтобы, сославшись на то, что танец уже обещан другому, вежливо отказать неподходящему кавалеру: танец с мужчиной, пользовавшимся дурной репутацией соблазнителя, накладывал пятно на даму.
