Слишком уж тот драматизировал, насчет её сигареты.
— Убери или я сделаю так, что уберут они! — повысил голос Сергей.
Он кивнул на свою охрану, Вадим внимательно посмотрел на Катю, как она отреагирует на эти резкие слова от своего отца, та лишь усмехнулась. Но затем она изменилась в лице, стала вдруг серьезной и сосредоточенной, её взгляд будто заледенел, уставившись на Сергея.
Она что-то спросила его по испански, он ответил, она снова что-то сказала ему и он кивнул. Катя облегчённо выдохнула и отложила сигарету.
«Оба полиглоты. Дочь пошла в отца» — подумал Вадим.
— Разозлила тебя, да? Так разнервничался. Повторяю тебе демо-версию моего переходного возраста, может, ты в первый раз не понял. Он у меня, кстати, не закончился ещё, если верить моей маман, — усмехнулась Катя. — Тогда я начала осознавать себя отдельным от родителей человеком, они никак не могли этого принять. Что их дочь выросла. Время, когда приходится отпускать своего ребёнка во взрослую жизнь наступает слишком быстро, нельзя подготовиться.
Это мне папа сказал. Я вела себя очень плохо, хамила маме и отцу, вытворяла всякое, от чего теперь у меня волосы на голове шевелятся, а они и не знают, кстати, о многом. Я отстаивала своё право решать, кем я буду и что мне делать со своей жизнью. И они мне позволяли, точнее, папа позволял, он у нас в семье отвечал за моё воспитание, мама переложила это на его плечи в один прекрасный момент и отошла в сторону, махнув на меня рукой. Он позволял мне падать и подниматься, делать ошибки и учиться на них.
Он в меня верил, пил валерьянку и снова верил. Лишь всегда повторял, что он рядом, и если мне нужна будет помощь, он всегда мне протянет руку и я смогу на неё опереться. Но встать я должна буду сама, за меня это никто не сделает. И я падала, снова и снова, но всегда поднималась, и в какой-то момент чужая рука стала мне не нужна. Он и это принял. Мама лишь молча слушала своего мужа. Но теперь я почему-то для неё снова превратилась в сложного подростка, которому нужно указывать верное направление движения.
А ты, что сделал бы ты в мои четырнадцать на месте моего отца? Ты бы никогда не принял ни одно из моих неправильных решений. Ты ведь умнее, тебе лучше знать, как надо. Ты бы выбил из меня всю дурь, которая тебе показалась бы неправильной. Ты бы придавил меня кирзовым сапогом к земле, и я бы больше головы не подняла. Пошла бы учиться туда, куда ты проплатил, дружила бы с теми, кого ты одобрил, чтобы дурно на меня не влияли.
