Отдай мое сердце

Но, увы, почти безуспешно: старательно вызубренные бранные слова Базилио произносит так робко, словно боится поранить об них язык. Но сейчас козья задница вылетела из ее уст, как привычная формула приветствия «хорошего дня».

Однако упоминание о Королевском Университете все-таки привело ее в чувство. Базилио отпустила меня и вполне спокойно сказала:

– В Университете остался еще один экзамен; леди Тайяра уверена, я его распрекрасно сдам. Но важно не это. А то, что я теперь могу есть еду! Нормальную человеческую еду, ты представляешь?! Она оказалась такая замечательная! В сто раз лучше любой наколдованной.

– Что?! – изумился я. И тут же на всякий случай перепугался. Все-таки Базилио – овеществленная иллюзия и питаться ей положено исключительно иллюзиями. Тоже овеществленными, при помощи примитивного бытового колдовства.

– А тебе не вредно? – осторожно спросил я.

– Мне полезно! – объявила Базилио. – Так Гэйшери сказал.

А. Ну если Гэйшери, тогда понятно. Хотя все равно не понятно ни черта.

– Он был очень голодный, – сказала Базилио. – Но наотрез отказывался от еды. Что-то такое объяснял про парадоксы времени; на самом деле ужасно интересно, но я, к сожалению, мало что поняла. Тогда я предложила ему свою еду, наколдованную. Он продолжал говорить про парадоксы, но все равно попробовал – интересно же! И ужасно плевался. Кричал, что нельзя кормить ребенка безвкусной отравой. «Ребенок» – это, видимо, я. А тут еще леди Тайяра наябедничала, что она от этой моей еды вообще умерла; я пыталась объяснить, что на самом деле, не от еды, а от убийственного заклятия, которое на нее перед этим наложили, но Гэйшери не слушал, только страшно ругался… ну, то есть, честно говоря, совсем не страшно, а даже немножко смешно.

– Рад, что тебе понравилось, – растерянно сказал я. – Потому что, насколько я понимаю, кричать он будет довольно часто.

– Конечно, будет, – кивнула Базилио. – Уж такой он чувствительный человек.

– Ну как тебе сказать… – осторожно начал я, но Базилио не дослушала. Куда подевалась ее обычная деликатность? Впрочем, я примерно представлял, куда.

– Попробую – пойму, – отмахнулась она. – Но главное не это. А то, что накричавшись, Гэйшери пошел на кухню, отобрал у поваров пирог, который они испекли для себя, принес мне и сказал: «Ешь! Ничего с тобой не случится».