Отдай мое сердце

И подумал, что сам Гэйшери, окажись он на моем месте, не испытал бы никаких затруднений. Захотел бы, чтобы все было в порядке, и оно бы тут же стало в порядке как миленькое. И мертвец сам бы ожил. Еще небось извинялся бы потом за доставленное беспокойство. А от моих желаний никакого толку… разве что, на Темной Стороне он есть. Но не тащить же его туда? К тому же Сотофа велела ничего не пытаться делать. Но вдруг?..

К счастью, я не успел начать спасательную операцию. Вернее, просто не смог собраться с силами. Очень уж был растерян, что с точки зрения моего друга Шурфа, крупного специалиста в вопросах жизни и смерти, означает: сам почти мертв.

Но это я понял только когда вернулся к жизни. Так внезапно и неожиданно, что сперва показалось, всегда таким был – бесконечно счастливым, звенящим от веселого напряжения, похожего на безмолвный смех. А потом запоздало осознал, что и счастье, и звон не мои. Но все равно в каком-то смысле мои: что однажды с тобой случилось, твое навек, – вот о чем я думал, пока моя голова со свойственной человеческому телу медлительностью поворачивалась к источнику этой живительной радости.

Вернее, к двум источникам сразу.

Леди Сотофа пришла – быстро, как обещала. И она была не одна.

В первый момент я чуть было не спросил, зачем она притащила на крышу Базилио. Девочка уже один раз видела труп дорогого ей человека, для общего развития вполне достаточно. Но это, конечно, была не она. Даже не то чтобы очень похожа, просто тоже рыжая, с круглыми фиалковыми глазами и вздернутым носом.

Но в остальном совсем другая, очень взрослая женщина. И, по моим ощущениям, в гораздо меньшей степени человек, чем наша овеществленная иллюзия. Впрочем, не только она. Чем любое заплутавшее на наших улицах сновидение, бессмертные кейифайи, потомки грибов-оборотней, Одинокие Тени и камни Холоми, которые, говорят, иногда по-соседски навещают во сне старейших узников, вежливо приняв привычный им человеческий облик, чтобы никого не пугать; насчет последних, впрочем, точно не знаю, меня никто из них пока не навещал.

Я во все глаза смотрел на это удивительное существо, зачем-то прикинувшееся нормальной человеческой женщиной с трогательными веснушками на курносом носу, а она уставилась на меня, удивленно моргнула, подошла, по-кошачьи боднула в плечо, сказала: «Отдай мое сердце!» – коротко рассмеялась, явно наслаждаясь моим замешательством, а потом повернулась к Гэйшери, и тогда все, включая меня или даже начиная с меня, перестало для нее существовать.