Словом, бывали вечера, когда старый доктор даже отменял наши «диктовки», потому что у него собирались эти уважаемые люди. Но вот пришел день, когда я встретила у него человека, которого едва ли можно было назвать уважаемым.
Это было в канун нового, 1923 года, и я забежала к Павлу Петровичу днем, потому что вечером в Доме культуры был костюмированный бал. Без сомнения, я была глубоко занята обдумыванием этого важного дела, иначе с первого взгляда узнала бы полного человека в прекрасном сером костюме, который вышел из комнаты старого доктора и остановился в передней, чтобы снять с вешалки шляпу.
Агаша тоже стояла в передней, и, обернувшись, я заметила, что он сунул ей в руку смятую бумажку — кажется, деньги, нечто знакомое почудилось мне в этом движении. Потом, надев шляпу и взяв трость, он в распахнутом пальто двинулся к двери, и я вдруг поняла, что это Раевский.
Я не видела его с тех пор, как сани, в которых лежала полумертвая Глашенька, стояли у нашего дома в посаде и он, пугливо оглядываясь, застегивал полсть — застегивал, и что-то подлое было в этих путающихся, дрожащих движениях.
С тех пор из неуклюжего гимназиста он превратился в солидного мужчину, прекрасно одетого в пальто с меховым воротником шалью, в шляпе, небрежно откинутой на затылок. Но что-то подлое осталось, и я невольно подумала об этом, хотя он только мелькнул и исчез за распахнутой дверью.
— Павел Петрович, вы знаете, кто был у вас? — закричала я, вбежав в комнату старого доктора.
— Да, Таня.
У него был очень расстроенный вид.
— Раевский!
— Да, да.
— Зачем он приходил? Кто он теперь? Так одет прекрасно. Он будет жить в Лопахине? Вы разве были знакомы?
— Нет, — сказал Павел Петрович. — Он, по-видимому, издатель… То есть владелец издательства.
И он показал мне сложенный пополам кусочек картона, на котором были напечатаны названия книг и наверху большими буквами: «Издательство „Время“».
— Он хочет издать ваш труд?
— О нет! — отвечал Павел Петрович.
Всегда я смело спрашивала его, чем он расстроен, и он отвечал, потому что огорчения были связаны с его теперешней жизнью, проходившей перед моими глазами.
Но с детства я знала, что у него были еще и другие, особенные огорчения, о которых он никогда не упоминал, — огорчения, касавшиеся того далекого, забытого мира, в котором некогда жили высокий, широкоплечий господин, стоявший на мосту над рекой, и дама с темными глазами, любившая сниматься в таких необычайных нарядах.
