— Я знаю, что это смешно — искать логическую ошибку в том, что годами происходило со мной. Не сегодня же я догадался, что не умею доводить до конца начатое дело! Не сегодня же понял, что именно это нужно преодолеть прежде всего, если я надеюсь хоть что-нибудь сделать в науке. Всю жизнь я только начинал, и вот теперь вокруг меня лежат десятки начатых и брошенных работ, а опереться не на что, потому что ни одной из них мне не удалось довести до конца. Ведь у меня были новые мысли, Таня! И вот теперь, когда все рухнуло, когда я понял, что самые лучшие, самые драгоценные силы были брошены даром, я оглядываюсь и вижу — ступить некуда, все плывет вокруг.
Он встал и, горбясь, подошел к книжной полке, где — я знала — у него было устроено отделение, в котором стояло вино. Стекло звякнуло. Он налил стакан, быстро выпил, стоя ко мне спиной, и принялся шагать по комнате — огромный, поглядывая туда и сюда, грустный, в измятой пижаме.
— Что вы пьете?
— Коньяк. Хотите?
— Да.
— У меня рюмки нет. Можно, я вам в мензурку налью?
— Только я сама, хорошо? — И, пожелав Мите счастья, я выпила четверть мензурки, а потом быстро, прежде чем он успел опомниться, вышвырнула бутылку в форточку.
И удачно — слышно было, как бутылка ударилась о камень и разбилась.
— Что вы сделали?!
— То, что надо. А теперь успокойтесь и не смотрите на меня бешеными глазами. Вы мне очень дороги, Митя, и я не могу позволить вам вести себя как жалкая, побитая собака.
Он вздохнул и крепко потер лицо руками. Потом зажег свет, и я поняла, что переменилось в его комнате, прежде устроенной удобно и уютно: она была почти пуста, хотя знакомая мебель — диван, два кресла, столы, кровать — осталась на своем месте.
Но все было содрано с этих столов и кресел, и они стояли голые, как в магазине или на складе. Глубокая ниша, в которой Митя устроил туалетную, прежде была отделена ковром. Теперь этого ковра не было, а в нише, прямо на полу валялись какие-то зимние вещи. Не было и другого ковра, лежавшего прежде перед диваном.
Вместо люстры с потолка спускалась одинокая лампочка на грязном шнуре. Только книги, как прежде, стояли на полках, но и они в этой опустевшей комнате выглядели одиноко и голо.
— Вот что! Так вы… — я хотела сказать «разошлись», но что-то удержало меня, — …вы теперь будете жить отдельно от Глафиры Сергеевны?
Он усмехнулся:
— Вот именно. Она ушла от меня.
— Да что вы говорите? — начала я радостно и остановилась. Мы помолчали. — Ну что ж, Митя, — сказала я наконец.
