Так нет — упрекают в отсталости, в интригах, в организационном захвате. В подмене науки видимостью науки!
Андрей давно оставил игру «в метро» и сидел на полу, подняв голову, не слушая, что говорил ему Павлик.
— Папа! Ну, папа же!
— Да, милый.
Я всегда радовалась, видя их вдвоем, — это случалось так редко! Но теперь у меня невольно сжалось сердце. Не надо было затевать этот разговор при Андрее!
— И вот выход найден. Впрочем, он подсказан всем ходом вещей. Стоит только поставить знак равенства между своими врагами и… — Он запнулся.
— Врагами народа, — докончил Андрей.
— Товарищи!
— Положите на телефон еще одну подушку и успокойтесь, Татьяна, — сказал Рубакин. — Именно так. Знак равенства! Впрочем, нет. Не враги, а друзья. Друзья, ученики, сотрудники института, который он, Крамов, годами создавал на пользу советской науки. Кто мог бы подумать, что эти способные и даже талантливые люди внутренне связаны с «чудовищными выродками человечества, задумавшими злодейский план разрушения СССР».
Свежий номер «Правды» лежал на столе. Он кончил фразу, взглянув на передовую:
— Тяжело, братцы.
— Поговорим о другом.
— Может быть, жестами?
Он засмеялся, но невесело засмеялся.
— Нет, я хотел бы все-таки знать: думал ли Крамов о том, что может снова вспыхнуть после подобного шага?
— Не после, а вследствие, — сказал Андрей. — Разумеется, думал. Более того — рассчитывал.
— Товарищи, вы не хотите пройтись?
— Мы хотим выпить, — сказал Рубакин.
— Андрею еще нельзя. А вам я сейчас принесу.
— …Политически компрометируя своих противников, нацеливая на них карательные органы… — услышала я, войдя через минуту с подносом, на котором стояли графин с водкой и рюмки.
— Петр Николаевич, потом.
— Потом будет поздно.
— Уже поздно, — возразил Андрей. — Налей-ка и мне.
— Значит, условились: о другом!
— Условились, — охотно согласился Рубакин. — Кстати, Крушельницкий арестован.
Это был старый ученый, академик, некогда работавший у Пастера вместе с Гамалеей.
— Не может быть! За что?
Рубакин усмехнулся.
— Сегодня хорошая погода, — сказал он.
Я только что вернулась домой. Погода была плохая. Рубакин выпил.
— Что же вы теперь будете делать с вашей мистической верой в плесень, Татьяна?
— Работать.
— Очень хорошо. Подпольно? В плане нет этой темы.
— И не было.
— А вы не боитесь, что Крамов…"
"— Нет, Петр Николаевич. В крайнем случае я постараюсь доказать, что с помощью плесени нельзя совершать политические убийства.
