— Да как же я могу дать вам препарат, который еще не прошел клинических испытаний!
— Ну и что же! В крайнем случае он просто не подействует, правда? Ведь от него не может быть никакого вреда?
— Думаю, что вреда не будет. Но…
— У меня, кроме этой девочки, нет никого на свете. Вы женщина, вы должны понять…
— Да поймите же и вы, что у нас еще нет этого препарата! А если бы и был, все равно выдать его вам я не имела бы права!
Он замолчал. Я взглянула на него — он быстро прикрыл ладонью глаза. Лицо его было искажено ужасом перед надвигавшейся бедою…
— Я сейчас вернусь.
Подождите немного.
И, поднявшись наверх, я передала этот разговор Коломнину, который еще сидел за работой. Он задумался, щурясь и крепко сжимая в зубах свою трубку.
— А точно ли, что положение безнадежно? Позвоните-ка Елене Васильевне.
Я позвонила.
— Да чем же рисковать? — со слезами в голосе ответила Лена. — Ты бы на нее посмотрела!
Я повесила трубку:
— Сколько у нас крустозина?
— Кубиков сто. Не хватит.
— Вы думаете? А вдруг хватит?
— Едва ли.
— Даже и это нам еще неизвестно. Все-таки страшно.
— Да, страшно.
Мы помолчали. Коломнин взглянул на меня и протянул руку:
— На счастье.
Препарат был введен внутримышечно по пять кубиков через каждые три часа. В конце концов терять действительно было нечего, а безвредность крустозина была к тому времени установленным фактом. В десятом часу утра я позвонила Рубакиным; никто не ответил: очевидно, Лена дежурила у девочки, а Петр Николаевич уехал.
У Стогина не было телефона.
Я пошла в институт, принялась за работу. Не шла работа. Опять позвонила. И поехала на Крымскую площадь в трамвае, который, как нарочно, тащился медленно, задерживался на остановках.
…Все трое стояли у Катиной постели — Стогин, Петр Николаевич и Лена.
— Ну, как дела?
Все трое ответили шепотом:
— Кажется, лучше.
Но какое бледное, измученное лицо с заострившимся носиком, с бессмысленно блуждающими глазами взглянуло на меня с высокой подушки! Смешные прямые волосики торчали, посиневшие ручки беспомощно лежали поверх одеяла.
Мы с Леной поехали в институт, и я отдала ей весь крустозин, который был получен за последние дни.
Прошла ночь — положение не изменилось. Но к исходу вторых суток раздался телефонный звонок, и голос Стогина, который я сразу узнала по какому-то нервному, звенящему оттенку, сказал торопливо:
— Татьяна Петровна, ей лучше. Гораздо лучше!
— Да что вы!
— Она очнулась, узнала меня.
