Она сказала это с грустным и сердитым выражением и, когда я отрицательно покачала головой, посмотрела на меня искоса и тоже сердито.
— Ладно… Ну, разлетелся он, поцеловал руку — знаете, как он умеет с женщинами, когда хочет понравиться. От него немного пахло вином, но и это было приятно. «Вы меня пожалели, Елизавета Сергеевна? И не боитесь? Ведь это опасно!» — «А я, Дмитрий Дмитрич, не из пугливых!» И мы пошли — сама не знаю куда, зачем… Мне только хотелось, чтобы это было всегда — острый ветер, от которого щеки кололо, снежинки, залетавшие в рот.
И чтобы он вел меня под руку и говорил, говорил — со мной, обо мне, для меня. — Елизавета Сергеевна замолчала, вздохнула. — Потом мы не виделись долго, около года. И не было ни единого дня, когда бы я не думала о нем, ни единого часа. Он всегда был со мной, и, когда иной раз случалось, что я ненадолго забывала о нем, поверите ли, мне было стыдно, точно я совершила какое-то святотатство.
— Девочки, пора спать, спокойной ночи, — сказала, зайдя в палату, дежурная сестра.
— Спокойной ночи.
Сестра ушла и вернулась.
— Как вы себя чувствуете, доктор? — спросила она Елизавету Сергеевну.
— Очень хорошо, благодарю вас.
— У вас лицо взволнованное.
— Вам показалось. Спокойной ночи.
Мы помолчали.
— Татьяна Петровна, мы все лежим, и я даже не знаю, какая вы. Высокая или маленькая? — спросила вдруг Елизавета Сергеевна.
— Скорее маленькая. А вы?
— А я — большая.
— Так я и думала. Свет погасить?
— Зачем? Скоро одиннадцать.
В одиннадцать свет выключали.
— Потом родился Игорь, — продолжала Елизавета Сергеевна. — И все потускнело, отступило. Я должна была все делать сама, стирать и готовить. Муж и всегда-то меня любил, а тут просто не отходил ни на шаг, и я начала относиться к нему сердечнее, мягче. И когда стали говорить, что Дмитрий Дмитрич собрался в Москву — потом оказалось, что не совсем, а на конференцию ВИЭМа, — я даже удивилась: так спокойно встретила это известие, так равнодушно! Этот разговор был, между прочим, при муже, и он, помнится, с тревогой посмотрел на меня.
Я ему улыбнулась и подумала: «Все кончено, навсегда, навсегда».
Свет погас, и в больнице стало по-ночному тихо. Надоедливая дверь, весь день хлопавшая под нашей палатой, хлопала теперь редко. Радио, бормотавшее, певшее, игравшее в наушниках, лежавших у меня на груди, замолчало.
— И вот… Это было осенью тридцать девятого года.
