Ждет чуда — это значило, что он надеется, что к нему в один прекрасный день явится гениальный самоучка-новатор с могучим средством от всех болезней сразу.
— А Коломнин звонил, что не придет, — сказал Ракита.
— Почему?
— У него грипп. Какая сегодня сводка превосходная, правда?
Я достала карту, и в течение получаса были высказаны по меньшей мере десять предположений о том, каким образом окружить немцев в одном месте и наголову разбить в другом, причем некоторые из них своей смелостью, без сомнения, поразили бы руководителей Генерального штаба.
— А где Андрей Дмитрич? — спросил Зубков. — Еще в Сталинграде?
— Да.
— Пишет?
— Часто.
— Ох, повезло ему, что он ушел из Института профилактики! Вот уж поистине — унес ноги!
— А что?
— Как, вы не слышали? Вчера посадили Верховцева.
— Не может быть! За что?
Зубков иронически поджал губы.
— Вы, должно быть, забыли, как я всегда отвечаю на этот вопрос: знаю, да не скажу, — зло усмехнувшись, сказал он."
"Верховцев был не просто скромный и честный, а скромнейший и честнейший человек, проработавший в Институте профилактики чуть ли не четверть века.
Поверить, что его могли арестовать за политическое преступление, было невозможно. Он был членом партии с 1916 года.
— Ну стало быть, за уголовное, — возразил Зубков. — Впрочем, в Институте профилактики это, кажется, уже девятый случай.
— Но ведь не может быть, что без всякой причины?
— Эх, Татьяна Петровна! Хотите, я вам скажу, кто их сажает? Сам директор, собственной персоной.
— Какой директор?
— Ну какой! Скрыпаченко.
— Зачем?
— Очевидно, для престижа, — сказал Виктор.
— Вы думаете, Витя?
— А почему бы и нет? Чего только не сделает подлец, чтобы оправдать свое существование.
— И такому человеку верят?
Все замолчали.
— Ладно, — нахмурясь, сказал Зубков. — Поговорим о чем-нибудь более веселом. Насчет Андрея Дмитрича — ясно. А как поживает его отчаянный брат?
— Почему отчаянный?
— Ну как же! Говорят, он кого-то увез?
Это были запоздалые отзвуки сплетни, распространившейся вскоре после Митиного отъезда.
— Увез жену.
— Свою?
— Не люблю сплетен.
— Не сердитесь, дорогая Татьяна Петровна! Он ведь, в сущности, гусар, ваш Дмитрий Дмитрич. Свою жену может увезти всякий. А ему положено не свою, а чужую.
…«Банкет» наш шел к концу, уже выпили за Андрея и его успехи на медико-литературном фронте, за старика Никольского, наконец — последний тост — за тамаду Зубкова, когда вошел Коломнин, в шубе, бледный, с завязанным горлом.
