Когда Саша опускает руку на подлокотник, свою я тут же убираю.
Опера состоит из трёх актов длительностью примерно по сорок минут. В первый перерыв мы поднимаемся на широкий балкон на втором этаже и дышим свежим насыщенным воздухом.
??????????????????????????Я изредка посматривала за реакциями Журавлёва, когда на сцену выходили актёры в ярких расшитых костюмах и начинали петь. Меня пробирало дрожью. На лице Саши при этом не двигался ни единый мускул. Знаю, он терпел, потому что под впечатлением была я.
— Как тебе «Медея»?
Остановившись у преграды, упираюсь бёдрами и вскидываю подбородок.
Саша поднимает руку в воздух, неоднозначно покачивает ладонью. Он вырос в обеспеченной интеллигентной семье. В столице. Это видно по манерам, несмотря на то, что порой в поведении его заносит не в ту степь.
В посёлке, где я выросла, давным-давно закрыли даже захудалый дом культуры. Из того, что можно было посмотреть, ставили только школьные спектакли. Ничего интересного и запоминающегося.
— Мать с детства приобщала меня к прекрасному.
Таскала на мюзиклы и оперы. Наелся этого.
— А потом?
Вокруг шумно и людно, но чтобы расслышать друг друга на расстоянии двух метров, нам не приходится кричать. Достаточно смотреть на губы, чтобы различать примерный смысл.
— Потом отец сказал, что хватит маяться хуйней, и взял воспитание на себя.
— К чему же хорошему он тебя приобщил?
— К деньгам и власти. Как оказалось, в жизни это куда больше пригодилось.
Журавлёв достает из пачки сигарету, но вовремя вспоминает, что курение в театре запрещено.
Перебирает её между пальцев, приближается ко мне.
Отец Саши мне сразу же не понравился. Я редко чувствую людей, но в первую встречу меня будто молнией прошибло. Накатила брезгливость. Достаточно было прямого зрительного контакта и грубых слов, которые летели из его уст.
Уверена, Игорь Витальевич не раз ломал сына, пытаясь вылепить из своей копии такого же жесткого и резкого мужчину, как и он сам.
Обернувшись на город, возвращаю взгляд назад. Мой пульс ускоряется, когда прохожусь по острым скулам и нахмуренным бровям.
Медлю, а затем решаюсь:
— Почему вы с Настей разводитесь?
Я планировала дотерпеть до конца оперы и обсудить это в более тихой обстановке, но не выдерживаю. Вопрос сам собой срывается с губ. Поздно.
Журавлёв чуть больше напрягается и заметно колеблется. Прячет сигарету, руки — в карманы. Покачивается с пятки на носок и обратно.
У нас есть всего пара минут в запасе. Тема не слишком деликатная.
