— Ну-ка, просыпайся да иди домой досыпать! Я скоро закрываюсь, и вообще у меня здесь не ночлежка!
Зина с виду была особой миловидной и женственной, но с тяжелой рукой, иначе она не выжила бы в грубом мужском мире и не смогла бы выстоять за стойкой «Василька». От ее легкого прикосновения незадачливый корреспондент чуть не свалился на пол. Он открыл глаза, с трудом оторвал лицо от стола и осмотрелся мутным взглядом. На столе перед ним стояла тарелка с недоеденной селедкой и надписью «общепит» на краешке, несколько мелких кусочков прилипли и к его лицу.
Вокруг с назойливым жужжанием кружили крупные наглые мухи. В голове тяжело грохотало, как будто там перекатывались крупные булыжники, оставленные на обширной территории Карельского перешейка в суровые времена ледникового периода.
В общем, жизнь была кошмарна и отвратительна. И вдруг Ячменный увидел перед собой графинчик, в котором еще оставалось граммов двадцать водки!
Павел торопливо схватил графин и вылил его содержимое в свою пересохшую глотку.
Живительная влага прокатилась по его пищеводу, как дождевые потоки по глинистому руслу пересохшего в засуху ручья.
Жизнь сразу же стала лучше и веселее, она заиграла всеми цветами радуги и защебетала веселыми птичьими голосами.
— Зинуля, хочешь, я на тебе женюсь? — радостно воскликнул воскресший корреспондент и чмокнул буфетчицу в румяную щеку жирными от селедки губами.
— Ты сперва умойся и зубы почисти, жених! — беззлобно отозвалась Зинуля и вытерла щеку обрывком бумажного полотенца.
— Все понял! — отозвался корреспондент, поднялся из-за стола, нетвердыми шагами покинул гостеприимные стены «Василька» и направился к своему дому."
"Трудясь на скудной ниве районной журналистики, Павел Ячменный не нашел времени обзавестись семьей. Возможно также, он не нашел в родном поселке женщины, которая смогла бы нести тяжелое бремя жены журналиста. Так или иначе, незадачливый корреспондент проживал в гордом одиночестве на окраине поселка, в маленьком домике, доставшемся ему от рано умершей матери.
Точнее, проживал он не в одиночестве, а вдвоем с огромным сибирским котом Тимошей, таким же, как он, убежденным холостяком.
В доме у Павла и Тимоши чувствовалось отсутствие женской руки. Там царил постоянный беспорядок, посреди горницы валялись грязные носки и поношенные фуфайки, а иногда попадалась и недоеденная Тимошей мышь. В единственной комнате даже в летний день было темновато, поскольку давно немытые окна с трудом пропускали солнечный свет.
