Плеснув одеколоном на ладони и растерев лицо, Поповских довольно крякнул и вытер полотенцем шею.
— Давай кофе! Ух и запах… Да не смотри так жалобно, как срущий песик. Себе тоже можешь одну турку — но не больше! — сварить… Эх, щас бы…
— Тащ каплейт, ваша трубка, — тут же появился как из ниоткуда Смирнов. Вот гад! Про кофе унюхал и теперь тоже наверняка захочет ко мне присоединиться.
— Ох ты! Откуда такая прелесть? — восхитился каплейт, беря в руки трубку, осматривая её и даже принюхиваясь. — Из вишни, что ли?
— Так точно! На ПХДэ, на камбузе полевом несколько чурок было сухих, я одну взял, с неё вырезал.
— Хех, ну давай в мою каюту! Табачок на столе лежит, давай, набивай! Знаешь как?
— Да, у меня отец трубку курил…
— Ну, давай, услужил… От моего имени тебе одно ненаказание, — схохмил Поповских и отхлебнул кофе.
— Ууу… Эндрю, тебе тоже одно ненаказание! И связисту кофе не забудь налить, — отхватил и я кусочек командирского благоволия.
Вскоре мы со Славой осторожными глотками, сидя у входа, смаковали обжигающий кофе и исподтишка наблюдали за каплейтом.
Поповских — со своими зализанными назад волосами, бритым затылком и висками, с куцей рыжей бородёнкой, в одной тельняшке и шортах, попыхивающий трубкой, попивающий кофе и одновременно читающий газету, — был похож на какого-нибудь торгового английского капитана прошлого столетия. Вскоре капитан переоделся в камуфляж, повесил на бок командирский планшет, засунул в него аккуратно свёрнутую по всем правилам карту, убыл на ЦБУ. Мы со Смирновым бухнулись на шконки досыпать.
Мне почему-то снился Зелёный, ворующий капитанский кофе и жующий его в сухомятку. Так я и спал, проснувшись ближе к вечеру и пропустив обед. Хорошо, что пайки мы получали так же, как и на корабле, в термосах и обедали в расположении группы. На меня и на связиста оставили котелок с борщом, котелок с макаронами по-флотски, несколько кусков хлеба и фляжку с компотом. Благодаря печке ничего не остыло, и мы поэтому с аппетитом пообедали. Пока каплейта не было, я в его же турке из его же кофе сварил еще одну порцию, которую мы разделили со Славой.
В палатке, кроме мирно дремлющего возле печки «Киева», никого не было. Очнулся он только на запах кофе, поводил носом, что-то хрюкнул, подкинув в печку дровишек из ящика, с хрустом потянулся.
— Где остальная братва? — начал я расспрос проснувшегося разведчика.
— Да четверо со связистом в секрет на берег с Федосом убыли, остальных на рабочку куда-то загнали — какое-то место для заслушивания делать.
