Отрок. Перелом

 – А мы посмотрим, что там за грех.

Подгоняемые любопытством, женщины застали в предбаннике веселье в самом разгаре. Девки хохотали от души, несмотря на то, что их одежда валялась на полу в жалком виде, а большая часть снадобий, заготовленных накануне, безнадежно погибла. Зато эту потерю им вполне возместило зрелище Млавы, запутавшейся распущенными волосами в чем-то под лавкой. Места там было немного, но толстуха с перепугу умудрилась втиснуться туда почти целиком – наружу торчал только необъятный голый зад.

К тому же она, пытаясь высвободиться, дергалась в разные стороны и неуклюже елозила пузом и коленями на размазанных по полу мазях, вернее, их остатках, и черепках от разбитых горшков.

– Это что такое?! – рявкнула Анна на развеселившихся полуодетых девиц. Те разом притихли, вскинулись и уже привычно попытались принять положение «смирно», но Анна только махнула рукой.

 – Одевайтесь! – и брезгливо покосилась в сторону Млавы, невнятно замычавшей что-то из-под лавки. – Да-а, похоже, и правда Роська грех чревоугодия узрел.

Арина с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться в голос, да и боярыня сердилась только для виду, вернее, старалась за напускной строгостью скрыть усмешку. Плава откровенно ухмылялась, сестренки хихикали, даже Ульяна посмеивалась, прикрыв рот ладонью.

Машка, кусая губы и давясь смехом, рассказала, как было дело.

Еще накануне терзаемая голодом Млава с тоской смотрела, как безжалостно переводятся на банные снадобья такие вкусные сметана, молоко и мед. Прочие составные части мазей и растирок у нее отвращения отнюдь не вызывали. Видимо, мысль о пропадающей втуне еде не давала ей покоя и в бане, тем более что горшочки со всем этим добром стояли тут же, на виду. Были пусты или начаты лишь некоторые из них, и чувствовалось, что добра останется много: в запале, желая попробовать все предложенные Ариной новые средства, девки накануне приготовили больше потребного, боярыня даже предупредила, что в другой раз такого не допустит.

Вот этого-то зрелища несчастная Млава уже совсем вынести не могла – еда, такая вкусная и недоступная, непременно должна была пропасть или пойти на корм скоту. И она не выдержала.