Отрок. Внук сотника

– Баба Нинея, он задышал по-другому, и еще что-то… Что-то я чувствую…

– Так и пора бы уже, сколько ж ему в беспамятстве лежать?

– Так он ни глаз не открывает, не двинул ничем…

– Не все сразу, девонька, не все сразу. Но главное ты сделала – он себя ощутил, вернулся в тело, не зря мы с тобой, Людмила, старались.

Даже такое короткое удивление оказалось для Мишки непосильным трудом, и он снова погрузился в темноту и тишину.

Следующее пробуждение было уже настоящим. Мишку разбудило сразу множество ощущений, и почти все они были неприятными: свет, проникающий через сомкнутые веки, боль в переломанных ребрах, затекшее от долгой неподвижности тело, жажда.

И опять те же голоса.

– Ешь, милая, ешь, слишком много ты сил потратила. Ты уж прости меня, старую, что не помогала, сама видишь – на мне еще шестеро малышей, мне себя для них сохранять нужно.

– Что ты, баба Нинея! За что тебя прощать? Мне тебя благодарить надо за науку, разве я еще где-нибудь такому научилась бы? Мама вот совсем такого не умеет…

– Не может она, хотя способ этот знает, а если сама не может, то и научить неспособна, а просто так рассказывать бесполезно.

Не дано ей. А ты можешь. Но особенно новому умению не радуйся, за все платить приходится. Это ты сейчас молодая, свежая, а придет время – поймешь, что таким лечением ты свою жизнь укорачиваешь. Рано или поздно придется тебе решать, раненого поднять или самой жить остаться. Вот и мне пришлось… Не думала, что доживу до такого. Вся деревня… Могла я одного или двоих поднять. Как выбрать: этому – жить, а этому – не жить? Страшно это.

– А внуки твои? Их же шестеро.

– Моих собственных – только двое. Остальные… Детей поднимать легче, чем взрослых. Если б Мишаня твой взрослым был, ты бы сейчас пластом лежала, а я бы тебя с ложечки кормила. Выбрала я этих четверых, потому что сама живой остаться могла. А остальные все… Надеюсь, простят…

– Его одного болезнь почему-то не взяла. Он всю деревню на погребальный костер и уложил. Приходил ко мне, просил хотя бы дочке младшей помочь, а я не могла уже… Он в одиночку курган над пеплом насыпал, тризну справил… Пожил какое-то время, мне по хозяйству помогал, но с горем своим все же не справился.

Пошел в свой дом и удавился. Как думаешь, если Лаврушу попрошу его с веревки снять и на костер положить, согласится?

– Конечно, согласится! Как в таком деле отказать можно?

– Не побрезгует? Он же христианин, для вас самоубийство – грех страшный.

– Не грех, наверно, он же обезумел от горя.