Через мгновение я почувствовала, как его руки осторожно обвили мои плечи, укрывая от пронизывающего ветра. От него исходило приятное тепло.
Мы стояли молча, глядя на россыпь городских огней внизу. В этой тишине было какое-то особое понимание, словно между нами протянулась невидимая нить.
Внезапно мужчина развернул меня к себе. Его глаза в лунном свете показались мне почти серебряными. Одна его рука скользнула к моей щеке, большой палец нежно провёл по скуле.
Когда Гай наклонился ближе, сердце забилось где-то в горле.
В следующее мгновение его губы накрыли мои – нежно, осторожно, словно спрашивая разрешения. Я подалась навстречу, и поцелуй стал глубже, увереннее. Его руки крепче обняли меня, притягивая ближе, защищая от холодного ветра и всего мира.
Время остановилось. Существовали только мы двое, звёздное небо над головой и эта удивительная близость, в которой не было ни капли привычной враждебности или насмешки – только искренность и нежность.
Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, я увидела в его глазах отражение собственных чувств – смесь удивления, волнения и чего-то большего, чему пока не хотелось давать название.
– Прости, – хрипло произнёс он, разжав руки. – Я… я не должен был.
– Всё в порядке, – я попыталась улыбнуться, но дракон отпрянул от меня, словно обжёгшись.
– Нам пора возвращаться! – резко бросил Гай.
Магия поцелуя растаяла в воздухе, оставив после себя горький привкус.
Я искренне не понимала, что произошло. Только что он держал меня в своих объятиях, даря такую невероятную нежность, а теперь… словно возвёл между нами невидимую стену.
А может, он просто хотел поиграть со мной?
Глава 17
Проверка документов оказалась безрезультатной. Признаться, я не проявила должного усердия – мысли постоянно ускользали, а руки словно сами собой перекладывали бумаги с места на место. В ту ночь меня окутала какая-то вязкая апатия, и после нескольких часов бесплодных попыток сосредоточиться, я на следующее утро, со вздохом вернула папки Касселя в архив, так и не обнаружив ничего примечательного.
После той ночи на башне всё изменилось. Гай, прежде такой язвительный и насмешливый, превратился в молчаливую тень самого себя. Никаких едких замечаний, никаких насмешливых взглядов. Теперь между нами простиралась пропасть холодного, почти осязаемого отчуждения.
На еженедельном педсовете он сидел полностью погружённый в какие-то свои записи. Даже когда мне пришлось выступать с докладом о состоянии дел в оранжерее, Гай ни разу не поднял глаз.
