Ответный темперамент

А сейчас-то что? Свет горит, тепло, с голоду не помрешь…

– Скажите, а можно вам передать еду? – спросила Ольга. – Здесь плохо кормят, конечно. У вас лицо осунулось.

– Разве? – удивился он.

– Да. Я запомнила, какое у вас раньше было лицо. Теперь совсем другое.

Во всем, что она говорила, как смотрела, было то, что называется не прямотой, а прямодушием. Он понял, что и с ней возможно говорить только так же, без обиняков. Да и времени для обиняков не было.

– Мне все равно, какая еда, я к любой привык, вы не беспокойтесь, – сказал Герман.

Глядя на нее, он был уверен, что глупым мыслям его уже не одолеть. Вернее, тому не одолеть, что он условно назвал глупыми мыслями.

– Какие? – с интересом спросила она.

В ее голосе был вот именно живой интерес, а не праздное любопытство.

– Ну, зачем вам про глупые мысли слушать? – улыбнулся Герман.

– Тогда расскажите про умные, – попросила она и тоже улыбнулась.

Глаза ее от улыбки опять подсветились тем же прекрасным огоньком.

– Про умные?

В эту минуту в голове у Германа не было не то что умных – вообще никаких мыслей. Но прежние свои мысли он сразу же вспомнил, ведь она попросила.

Он сказал:

– А, вот что!.. Я не мог вспомнить, кто это говорил, что идеалы всегда соответствуют силе. Вы не знаете?

Она не удивилась такому несвоевременному вопросу.

– Кто-то из немцев, я думаю, – ответила она. – Но мне кажется, что это неправда.

– Почему?"

"Она сказала так, как будто тоже думала об этом давно. Как будто они оба думали об этом одновременно.

– Потому что, мне кажется, идеалы все-таки существуют не для того, чтобы люди их осуществляли, – сказала Ольга. – У создателя идеалов какая-то другая цель, которой мы не знаем. Тогда при чем же здесь наша сила или слабость? Они в этом смысле не имеют значения. Я же смотрю, например, на звезды, и мне радостно, и я могу смотреть на них бесконечно, хотя прекрасно знаю, что никогда не положу их в карман.

– Это правильно.

Он не мог отвести глаз от ее лица. У него было такое ощущение, что не в небе, а прямо перед ним оказалась звезда, и он готов был смотреть на нее бесконечно.

Но бесконечность была сейчас для него невозможна. Дверь открылась, и вошел Аверин.

– Ольга Евгеньевна, – сказал он, – вам пора идти.