Ожившие кошмары

И на пол действительно падали… пули. Они сыпались из складок, из разрывов в ткани, будто толстый слой жира остановил свинец, не дав ему добраться до костей и органов, а теперь выдавливал его из ран. Лишь ручейки пузырящейся жидкости, похожей на банановый молочный коктейль, да гримаса боли на лице «живой губки» свидетельствовали о том, что пули действительно достигли своей цели, а не были рассыпаны под ногами просто так.

Девочка-подросток, шатаясь, заковыляла к обидчикам. Теперь уже Глеб выпустил оружие из рук.

Платье под шквалом огня превратилось в лохмотья, в прорехах виднелись обрывки блеклой, почти серой кожи, а из многочисленных царапин сочилась светло-зелёная жидкость. Оголённая плоть не была розовой и не казалась мягкой. Глеб не обладал стопроцентным зрением — мало кто им обладал — но того, что удалось сберечь, хватило бы, что различить пучки красных волокон. Но их не было. Глаза различили лишь однотонные полосы чего-то плотного и неестественного по цвету: смесь зелёного, жёлтого и светло-серого.

Лицо девочки исказилось гримасой гнева на грани с помешательством, когда она вышла вперёд своих товарок.

— Вы всё испортили! — провизжала она ломающимся голосом, после чего её, к ужасу мародёров и неудовольствию выживших после обстрела, вырвало чем-то белым и пенистым. — Я… — хрипела она, подхватываемая двумя парами женских рук, — это всё из-за вас… как больно…ломит…

— Ну вот, вы её спровоцировали! — громко и с укором проворчала «губка для свинца», бросая взгляд на растерявшихся стрелков.

 — Бегите теперь! А то она за себя не отвечает!

— Убирайтесь! — процедила старуха, и, словно подкрепляя её слова, раздался треск хитина. Ему вторило сверлящее уши жужжание. Жужжание тучи незримых насекомых медленно надвигалось на мародёров со стороны женщин.

— Да блин! — вырвалось у Сергея, и он попятился. Остальные стрелки в недоумении обернулись на командира. — Уходим! — крикнул Сергей, бросаясь наутёк к выходу, что десять минут назад был для команды входом.

Михаил плюнул — то ли от досады, то ли от осознания собственной беспомощности, главный-то не он, — и побежал вслед за Мамкой.

Гул и жужжание нарастали, у Глеба не оставалось иного выхода, кроме бегства. Стук сапог и бряцанье пластика и металла заглушали нараставшую какофонию за спиной, но полностью вытеснить её не могли. Перед глазами всё ещё стояла сцена с девочкой, блюющей чем-то нечеловеческим.