Озёрное чудо

И голос был слитый — бабки Христиньи, тётки Ефросиньи, Елены: «Не поленись, пойди в Божий храм, покрестись, помолись. Легче будет… А сперва Писание почитай, и “Отче наш” вызубри…» «Библию читал, выписывал. Но не могу поверить в Царствие Небесное, и врать не могу…» «Вера — наживное, намоленное. Сходи в церковь…» Зачужевшим, гудящим словно в голой избе, прокатистым голосом Игорь говорил о любви; Елена смеялась — чудилось, за кормой звенели потревоженные звезды — и, как заимской озерной ночью, толковала: «Ох, бедолага… Любовь… Любят Бога и ближнего, а у тебя, милый…» Игорь сморщился: «Наслышан… Наслушался про любовь ко Христу, к брату, сестре во Христе.

Но и земная любовь, вроде нашей, может слиться с божественной?..» «Не знаю… Может, в доброй семье, где муж и жена — не сатана, а живут по-русски, по-божески, где муж и жена — брат и сестра во Христе… Но ты же меня замуж не зовёшь, а я бы пошла. Позови?..» Игорь замешкался: помянулось: жениться — не напасть, да как бы женату не пропасть; и ветер взыграл, и звезды вздрогнули, и он уже один сплавлялся на ветхой лодчонке. Плыл, не веслясь и не правя кормовым веслом, а уж близко маячило утро, виделись светлые поля, ясные леса, налитые ликующим щебетом божьих птах… И вот уже легко, не чуя плоти и земли под ногами, шёл хвойной тропой, где роились солнечные пятна. Встречь — ближние, бесплотные, в прозрачных облачениях, словно сотканных из зоревой росы; прохожие — похожие, как единоутробные братья и сестры, с кроткими детскими ликами.

Прохожие кланялись, глядели пристально, с материнской жа-лью, и уходили, таяли в небесной синеве… Тропа по некрутому яру свилась к озеру, и в полуистлевшей, зелено-замшелой лодке вдруг узрел её, нагую, беспечно уснувшую в ветхом потае, похожую на фотодив с чёрных карточек Аркадия Раевского. Недавнюю тишь и благодать разметал осенний ветер-листодёр, исходящий разбойным свистом, пьяным воем…

Отходя от видений, послонялся по квартире, приник разгорячённым лбом к холодному, влажному окошку, и тупо смотрел на черно закаменевшие в ночи тополя, на сонно замерший напротив детский сад; смотрел на спящий город, а видел озёрную, таёжную заимку.

Восково белели в хмурой наволочи вековые березы, за коими по-медвежьи дыбился хребет, густо поросший багульником.