Озёрное чудо

С утра зашелестел по драневой крыше, по сиротливо обвисшим березовым листьям стылый моросящий дождь — прощай, видно, лето, тепло и грибное, ягодное счастье — но отец, запрягающий Гнедуху, подбодрил унылых домочадцев:

— Ничо-о, деды ране баяли: мол, дождь в дорогу счастье сулит…

— Во-во, наше счастье — дождь да ненастье.

— Добро выпьешь… — насмешливо кивнула мать головй. — Талан… Наш талан давно съел баран… Ну, езжай, отец, с Богом.

Да молодухе, Фаине, как-то ненароком скажи, чтобы шибко-то ребят не гоняла, — сличали в тайге, вольные.

— Ничо, пусть привыкают. Не все лаской, а ино и таской учат, — умнее будут.

Проревев все утро, вытянув материну душу кручиной, Танька сутулилась в телеге, нахохленная и словно окаменевшая. Ванюшка же, которому страсть как хотелось в школу, нетерпеливо егозил на войлочном потнике, из последних сил тая суетливую радость.

Хотя потом оглянулся, и радость померкла, закатилась вечорошним солнцем в хребты, — мать, держа за ручонку малую сестру, печально темнела у калитки и выплаканными за ночь, опустевшими глазами провожала ребятишек через весь приречный луг.

И все моросил и моросил нудный дождь, и поминались малому материны слова: наше счастье… дождь да ненастье.

Когда проселочная дорога свернула к речному броду, Ванюшка обернулся и сквозь наволочь слез, сквозь морок увидел, — чернеет смельчавшая, одинокая мать, прижимая к себе Веру, — хотел было спрыгнуть с телеги и бежать к матери, но сдержался и, побаиваясь отца, беззвучно заплакал.

От реки Уды телега поползла крутым взъёмом-тягуном, и у самого перевала Ванюшка снова оглянулся, прощаясь с таежной вольницей, — осиротело и печально жалась к нависающему сосновому хребту лесничья изба, где осталась мать о чадах в разлуке денно и нощно горевать.

И невольно припомнилось мальцу самое счастливое… как прошлое и нынешнее лето собирали с матерью голубицу.