Озёрное чудо

А любимая — коханя… А по-белорусски: «Я цябе кахаю»

— А я могу девушке и по-бурятски загнуть, — прихвастнул Елизар. — «Би шамда дуртэб…»

Батор колючи покосился:

— Русские девки всем на шею вешаются — грузин, армян ли, азер, а у бурят строго.

Елизар, затаив обиду, ответил:

— У русских тоже было строго. А если любовь?.. Там уж не смотрят, бледнолицый ты или краснолицый…

— …индеец Чингачгук-Большой Змей, — досказал Тарас.

Батор, безмятежно откинувшись на траве, задремал под белорусский мотив, хотя и пробормотал спросонья: «Подыщите мне красивую бурятку…».

К плечу его притулился Тумэнбаяр, очкастый, сухонький, и в чем душа держится?! Черный костюм висит как на плечиках; монгол, посмеиваясь, что-то бормотал на степном наречии, когда во сне наплывали отрадные видения: может быть, бескрайняя желтая степь, отара овец, серым облаком плывущая к багровому закату, белая войлочная юрта, сизый дымок костерка, и молоденький чабан с девушкой…седло к седлу, нога к ноге… рысят к юрте на коренастых, мохноногих монгольских конях; и паренек говорит милой о любви, отчего бугристые девичьи щеки горят стыдливым полымем, а глаза смущенно опушаются тенистыми ресницами.

…А проводины плясали, пели и шумели. Когда вырубили тарахтелку — так в сердцах обозвал магнитофон Баясхаланов отец Галсан, когда со смехом и гомоном снова расселись за столы дубовые и яства медовые, старик-верховод, обличкой напоминающий медных божков-бурханов, вдруг с горловым, птичьим клекотом расчал песню-старину, и молодое застолье перестало пить, жевать и болтать, со звероватой чуткостью вслушиваясь в мотив; а уж как ухватило напев с увядших и одрябших стариковских уст, так и песня, словно скачущий галопом конь, гулко, захле-бисто полетела над сникшими, льнущими к земле ковылями — от изножья увала на сухой взлобок, к смутно чернеющей березе… к белесому небу.

Мать с отцом, староверской семейской родовы, голосисто и ладно певали на пару старинные мотивы; вот, бывало, потянут печальную старину, так и закремневших мужиков слеза прошибала, а уж сырая бабонька сидит, бывало, за братчинным столом, внемлет, сердешная, как сокрылось солнце вместе с назенькой, а глаза уж заволок соленый туман, и ситцевый запан, подолом которого слезы утирает, мокрехонек, хоть выжимай.