Озёрное чудо
2 прочтения
Но, не молясь, не каясь, Елизар еще нежнее и бережнее оглаживал девушку, теперь уж родную, плотью слитую, скорбно обнявшую бабьи колени, утопившую в них заплаканное лицо. Очнувшись, Дарима вопрошающе вгляделась в Елизаровы виновато блуждающие, пустые глаза, словно высматривая в них свою девью судьбу, и парень, перехватив ее полынный взгляд, стал вспоминать:
— Когда шел на гурт, загадал себе счастье возле этой березы, и привиделась ты…
— Зачем все это?! — она застонала, раскачиваясь, морщась от горечи, — Сама виновата…
— Чего ты убиваешься?! — приобиделся Елизар.
— Как я отцу и Баясхалану в глаза погляжу?
— Придем на гурт, скажу, что поженимся; падем на колени перед отцом: пусть благословит, — сгоряча предложил Елизар, но тут же спохватился: палкой бы на гурт загнали, где его ждал короткий и жестокий разговор.
— Ты что?! — испугалась девушка. — Не вздумай.
— Ладно, потом скажем… Любимая, отныне ты моя жена, — обнял, прижал к груди, и Дарима, согретая, обласканная, вроде успокоилась.
— Помню… — дрожкими пальцами, боязливо и неловко погладила Елизара по разметанным, всклоченным кудрям, и парень, ухватив холодную ладонь, прижал к воспаленному жаркому лбу. — Помню, ты подарил мне цветные карандаши, и я нарисовала белую степь, зеленую березу, овец…
— Художница… — улыбнулся Елизар и, не совладав с затомившей тревогой, неожиданно спросил. — А Бадма тебя любит?
— Любит, — прошептала девушка и, отвернувшись от Елизара, уставилась в таинственную белую степь.
— А ты? — напрягся Елизар, цепко вглядываясь в ее глаза, в которых мерцал рассеянный небесный свет.
— Не спрашивай… Я же с тобой… Бадма добрый… — хотела что-то прибавить, но промолчала, отчего в душе Елизара осел горьковатый осадок, — Не переживай, я же с тобой… А ты не бросишь меня?
— Глупая ты, Дарима, — повеселев, со смехом пал навзничь, увлекая за собой девушку. — Милая ты моя…
— Не надо, не надо!.
Пока ворковали голуби, словно греясь на вешнем солнопеке, пока нежились и ластились друг к другу, закатился за далекую березовую гриву ясный месяц, и степь ослепла, оглохла, лишь слышался старческий скрип березы-вековухи, похожий на сухой, приглушенный кашель, да пугал посвист крыльев — незримые, скользили над ними летучие мыши.