Озёрное чудо

Не всё бичом да хлыстом, можно другой раз и свистом, — Илья хлопнул пустым стаканом о столешницу и, ощерив в улыбке лошажьи зубы, потянулся к Фае, широко отмахнул руки, словно хотел приголубить женушку в объятьях, потом басовито, тянуче пропел: — Сибирь, Сибирь, люблю твои снега; навек ты мне, родная, дорога… — но тут же осекся, стал закусывать соленым окунем.

— Досталась мне школа, — продолжил отец. — Хоть и смалу смекалистый был, все на лету ловил, но шибко баловный рос… Помню азбуку зубрили, за учителем вторили: аз — били меня раз, буки — набрался муки, верендеи — мухи в квас залетели, ер, еры — упал дедушка с горы, ер, юсь — сам подымусь, ижица — вица к гузну движется… К моему… — отец засмеялся.

 — Как-то додумался, живую мышь в школу приволок и учителю в сундучок сунул. Он там книжки держал… Учитель сундучок открыват, а оттуль мышь — прыг…

— Петр Калистратович, — укорила молодуха свекра. — Чему вы мальчика учите?! — она кивнула головой в горницу, где Ванюшка за круглым столом разглядывал картинки в новеньком букваре, не пропуская мимо ушей и застольные разговоры.

 — Ему нынче в первый класс идти. Тоже начнет вытворять…

— Не ослабляй, бия, младенца, аще бо лозой биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь же имашь — положи на ню грозу свою и соблюдешь ю от телесных, да не свою волю приемши, в неразу-мении прокудит девство свое…

Молодуха внимала с почтением, — хоть и сложно расплетать кружева словесные, но понятно, что о строгом воспитании; Ванюшка же, подслушивающий из горницы, дивился и смекнуть не мог, на каком наречии тарабарит отец: вроде и по-русски, а не понять.

Отец без натуги толмачил по-бурятски, мало-мало по-китайски, потому что служил и воевал в Китае, а теперь еще и этот неведомый поговор.

— Но ты, батя, дал дрозда! — восхитился Илья. — Во, память, а! Ясно море, надо выпить за тебя. И за мать нашу…

— Воспитай детище с прещением, — продолжил отец, раззодоренный почтительным вниманием молодухи, — и не смейся к нему, игры творя; в мале бо ся ослабши, в венце поболиши, скорбя.

— Ты, отец, маленько толмачишь, чо набормотал? — поинтересовался Илья. — Или так молотишь?

— Ну-у… мало-мало смекаю, — уклончиво отозвался отец.

— Но, батя, память у тебя…

— Запомнишь, Илья, ежели учитель прут наготове держит..

— Да, — сурово одобрила церковно-приходские нравы молодуха, — хорошо учили.