Но тут же теряю все здравые мысли, когда Алексей делает ко мне шаг и выдыхает в губы:
- А ты хочешь, чтобы входило?
Это звучит настолько двусмысленно - или в этот момент только кажется мне таковым - что у меня не хватает слов, чтобы ответить. И возможностей - тоже.
-Ты мне нужна, Вера, - шепчет едва слышно Казанский прежде, чем наброситься на мой рот по- звериному голодным поцелуем. Стон, который даже не пытаюсь сдержать, звучит как капитуляция.
И стонать мне хочется вовсе не от того, что делает Алексей, хотя это безумно возбуждает и приятно.
Стонать хочется от того, что он сказал мне...
«Ты мне нужна, Вера».
Не знаю как и для чего - для постели на сегодня или в его жизни хоть на несколько мгновений - но это ощущение, что он испытывает во мне потребность, заводит сильнее того, что вытворяют его руки и губы.
Ладони Казанского ложатся на мои ягодицы, сминают до боли. Он делает шаг, понуждая меня отступать к стене, пока я не упираюсь в неё спиной."
"- Подними руки наверх и держи их так, - хрипло приказывает он мне, и я подчиняюсь.
- Не отпускай, пока я не позволю.
Это приказ. Нерушимый. И я готова сейчас исполнить его и ещё миллиард приказов, которые будет отдавать мне Казанский. Потому что нуждаюсь в нём точно так же, как и он во мне, даже если его потребность исчисляется минутами.
Он скользит по моему телу руками и губами. Опускается передо мной на колени, будто капитулируя окончательно, и несмотря на то, что буду следовать за ним в нашем общем безумии, я ощущаю превосходство.
Это меня он хочет так, что готов сейчас на всё. Это я для него - центр вселенной - по крайней мере, в данное мгновение.
Горячий рот Алексея оставляет на подрагивающем животе влажные следы. Он целует меня неспешно, едва ли не невесомо, распаляя внутри осознание, что мне мало. И что будет мало всегда, сколько бы он ни дал мне в ответ.
Руки нетерпеливо-дразняще стаскивают кружевное бельё, шире распахивают полы халата, пока я не остаюсь перед Казанским обнажённой, беззащитной.
.. откровенно открытой.
И я вижу, как выражение его лица меняется. Как на смену вынужденной терпеливости приходит прямо противоположное - жажда. Острая и звериная. Голодная потребность иметь меня, наплевав на всё. На то, чего желаю я, на то, к чему привыкла. На то - испытываю ли я в этот момент наслаждение, или же каждый мой миг пронизан сладкой болью. Казанский просто будет брать меня, а я - давать делать со мной всё, чего бы он ни пожелал.
