С трудом взяв над собой подобие контроля, я просительно отстранила ее, глядя в заплаканные глаза сипло, сорвано сказала:
— Я организую все… Лин, я все сделаю.
Она отрицательно мотнула головой, тихо прошептав, что с ума сойдет, если не будет ничем заниматься. Я понимала ее. Понимала, о чем она говорит. О яде, который разъедает все внутри и нужно заслониться.
* * *Два дня прошли смазано. Неожиданно, но подготовка к похоранам дело не такое уж долгое с учетом обилия ритуальных агентств, где система была очень отлажена.
Давид хотел мотаться по делам уже на следующий день, он договорился с врачами. Но не матерью. Я думаю, его бы не остановила Лейла, не будь в реанимации Эмина. Он просто не мог себе позволить ослушаться, согласившись на ее почти мольбы на русском, которые подействовали, когда перешли на осетинский и были сказаны совсем другим тоном. И скорее всего уже не мольбы.
Давид, убито прикрыв глаза, согласился еще день пробыть под надзором докторов. Поэтому гора шла к Магомеду — у больницы постоянно были люди.
Приезжали и уезжали, Давид координировал. Сидя с трудом, стоя шатаясь, ходя по стеночке, но координировал всех и вся. Бухать ему настоятельно не рекомендовали, но бутылку у него забрала мать только когда то же самое посоветовали немецкие светила. Поэтому он был злой, безостановочно курил и жутко матерился, если Лейлы не было рядом. При ней он старался выглядеть титанически спокойным и уравновешенным.
К Эмину пока не пускали. Прогнозов пока не делали.
Я стояла у двери в реанимацию, медленно погружаясь в оцепенение, пока моего локтя просительно не коснулась сестра. Я думала, я стояла пять минут. Оказалось около часа.
Третий день был самым тяжелым. Пара таблеток, потому что мне нельзя было сейчас сдаться, а глядя на свою сестру, облачающуюся в черное, все внутри сжалось на пределе. Сев в машину к Аслану, я дрожащими пальцами вкинула еще пару таблеток. Потому что я ехала на похороны. В трауре. В машине Асаевых. И ебанутые мысли возникали.
Совершенно ебанутые. Мне на хуй не нужны такие ассоциации.
Эмоциональный фон вырубило намертво, контролировать поток мыслей было легче. Я сидела рядом с сестрой погружающейся на дно и крепко держала ее за руку.
Похороны прошли смазано. Я вообще не понимаю, как это выдержала. Вообще не понимаю. И дело совсем не в нейролептиках. Дело было в Степаныче, которого я видела в последний раз, и это дошло до меня только на кладбище. А я не могла заплакать.
