Начнут ломаться, напугаете, что я сам к ним приеду, так что лучше пусть депрессуху выбирают. — Мужчина серьезно кивнул и, взяв документы, вышел. Асаев метнул взгляд на худощавого блондина, сидящего в кресле у его стола. — Ты. Калине калинку спляши, а если пытать начнет, то наври, что все у нас очень плохо, вокруг одни мрази, денег нет, но мы держимся. Прямо из последних сил. Можешь поплакать в конце для достоверности. Если его проймет и он предложит подкинуть, плачь еще жалостливее, чтобы больше подкинул.
Блондин, глядя на сосредоточенного Асаева, быстро скользящего пальцем по тачпаду, взял бумаги и осторожно уточнил:
— А потом что делать?
— Вид, что ничего не было. Потому что лох это наказуемо, а до него никак не дойдет и это прекрасно. Все, арбайтен.
Блондин кивнул, взял третью, особо внушительную стопку, придвинутую Асаевым и так же быстро удалился.
Асаев хлопнул крышкой ноутбука и отложил его с колена на столешницу, откатываясь к стеллажам у окна, быстро скользя пальцем по бесчисленным корешкам, недовольно произнес:
— Где эта медленная женщина?
— Тут, Эмин Амирович! — В кабинет быстро заскочила плотная шатенка и положила на его стол бумаги, — все готово.
"
"— На банкротство подаем семнадцатого, — Асаев выудил со стеллажа пару папок и подъехал обратно к столу, протягивая папки шатенке и одновременно листая принесенные ею листы, — обвалом начать заниматься сегодня, но Николаевский пока не трогать, типа это наш последний оплот.
Его я потом утоплю. — Асаев быстро пролистывал листы, успевая что-то в них подчеркивать и зачеркивать, и тут взгляд его замер. И ручка в пальцах тоже. И время в кабинете замерло. Как и сердца. — Что это за хуйня, Наталья Андреевна? — очень тихо и очень вкрадчиво спросил он, что-то с нажимом подчеркивая в листе перед собой. Я слышала, как она громко сглотнула, и свидетельство того, как одеревенело ее тело, начало стягивать у меня напряжением солнечное сплетение.
— Я же велел, блядь… А. Вот, всё, я понял. — Я видела, как по ее шее скатывается капля пота. И нихуя вот это было не смешно. Вот нихуя. Потому что у меня у самой кончики пальцев задрожали, когда взгляд Асаева на бумаги стал нечеловеческим. Он ошибок не прощает. Это знают все. Я тоже. — Где отметил все равно подправь и через полчаса пришлешь на тридцать второй, я посмотрю. — Он передвинул листы и ей и она, сцапав их, торопливо ушла.
