С таким надо держать ухо востро и крепкое словечко за пазухой, но по сравнению с мрачным и закрытым Мерзом — он безобиднейший милейший парень.
— М-да. Сама гениальность, — разочарованно отвернулась от него и снова уткнулась в тетрадь.
Чужие взгляды нервировали, резали по нервам, били током. Смотрел Волшин, смотрели девицы у окна, смотрел Мерз. Все смотрели. И ни в одном взгляде не чувствовалось тепла. И как дальше жить? Полгода среди голодной стаи… Не об этом я мечтала, когда из столицы уезжала.
— Так что с моим предложением? — снова вклинился Марк.
— Прости, дорогой. Мне, конечно, тебя очень жаль, но благотворительностью не занимаюсь, — глянула на него сочувствующе и наигранно грустно вздохнула, — не расстраивайся. Подрастешь — будет и на твоей улице праздник.
Марк заткнулся. Рыжий Игорь рядом с ним заржал. А мне так тошно стало, что хоть вставай и уходи с лекции. Эта дурацкая перепалка была мне совсем не по душе. Глупо. Некрасиво. По-детски. Но, похоже, это беспокоило одну меня.
Волшин смог помолчать ровно две минуты, а потом снова пристал ко мне:
— Осипова!
Да ё-моё! Он когда-нибудь заткнется?!
— Ну что тебе, горемычный?
— Я тебе кличку придумал.
— Вот это ничего себе! — восхищенно посмотрела на него, приложив руку к груди. — Рассказывай скорее. Мне же так интересно!
Марк обескураженно моргнул, а потом как-то коряво произнес:
— Оса.
Меня аж холодный пот пробил. Какого хрена?! Опять?! Я ненавижу это кличку!
— Осипова Аня — Оса. По-моему, идеально, — продолжал разглагольствовать парень, не заметив, как меня передернуло.
— К тому же ты кусаться любишь.
— Осы не кусают, — произнесла сдавленно, — они жалят.
— Еще лучше. Язык-то у тебя острый, — глубокомысленно изрек парень и победно улыбнулся, довольный собой.
Я больше ничего не сказала. Отвернулась, мечтая о том, чтобы меня оставили в покое.
К счастью, вернулся преподаватель, и лекция продолжилась. Я слушала слова, но не могла понять их смысла. В голове шумело и звенело, руки тряслись, а сердце грохотало так, будто еще миг — и разлетится на осколки.
Оса.
Меня так раньше звали. В другой жизни. В той самой, из которой я уехала, в надежде обрести спокойствие.
Нервно облизав губы, тайком оглянулась на группу. Волшин ничего не заметил. Остальные тоже. Зато Захар заметил все. Понял, что именно это прозвище меня зацепило, сделало неприятно. Холодный прямой взгляд, едва заметная циничная ухмылка, от которых стало совсем дурно. Догадливый, мерзавец. Глазастый.
