Мы и так сделали невозможное.
– Зачем? – прошептал наповал сраженный Гладилин.
– Ради вашей же безопасности – но и не только. Придет час, и вы все узнаете. Зато вас теперь ни одна собака не опознает.
В этом он был совершенно прав.
Гладилина не признала бы родная мать, которой он, впрочем, не помнил.
– Разве нельзя было как-то иначе? Почему старик?
– Потому что это эффективно. Вы предпочли бы пожизненное заключение или пулю в лоб?
Гладилин промолчал."
"Он боязливо дотрагивался до щек и думал, как хорошо ему было бы поселиться где-нибудь в лесной глуши, в сторожке вроде недавней, и больше ничего не слышать ни о западных друзьях, ни о смертоносных контейнерах.
Он впервые по-настоящему пожалел, что ввязался в эту историю.
И это было только начало.
Олег Васильевич молча вышел, вернулся и молча же положил перед ним два авиабилета. Сверху шлепнулся новенький паспорт.
– Скоро вылетаем, дорогой Санта. Вы когда-нибудь посещали Париж? Можете не отвечать – мне известно, что нет. Теперь вам предоставлена такая возможность.
.. Вы счастливчик.
Гладилин ничего не ответил.
Он видел, что пока ни в коей мере не является хозяином своей судьбы. Перемена внешности поставила последнюю точку. Податься ему было некуда. Аванс, не так давно полученный от Ваффензее, был смехотворным, если соотнести его с реальной стоимостью комфортного скрытного проживания.
Он отошел от зеркала и снова лег.
Олег Васильевич посмотрел на него с некоторой тревогой:
– Вам плохо, Санта?
– Мне замечательно, – огрызнулся тот.
– Лучше не придумаешь.
Хозяина не покидали сомнения.
Гладилин почти не состарился, но его нынешний вид автоматически вызывал опасения за его здоровье. Олег Васильевич перевел взгляд на руки подопечного. Да, с руками не поработали, это не руки старика. И ноги, конечно, тоже не «катят». Валентино страдает деформирующим артрозом, не вылезает из кресла, а для такой имитации потребовалась бы не одна неделя.
Он сходил за перчатками.
– Наденьте-ка, Санта.
Тот уже не сопротивлялся, покорно выполнил сказанное.
Перчатки были очень легкие, из тончайшего бежевого шелка, они почти не ощущались.
– Не снимайте их больше. Разве что при мытье. А так носите постоянно, на людях и дома тоже, в одиночестве. Правда, на людях вы еще окажетесь не скоро, если не считать перелета...
Гладилин дернул плечом.
Его охватила полная апатия.
Эта апатия улетучилась, когда он предстал перед доктором Валентино Баутце в его парижской квартире на набережной Анатоля Франса.
