– Брось оружие, – автоматически приказал Маэстро.
Бросать было нечего. Пистолет уже был выбит Гусаром и валялся под наглухо зашторенным окном первого этажа.
Маэстро вынул наручники.
– Живо, – сказал он, и Мещеряков, болезненно кривясь, вытянул руки.
Щелчок, с которым защелкнулись браслеты, показались Мадонне ангельской музыкой. Втайне она очень жалела, что не добралась до Олега Васильевичем первой.
Маэстро покосился на трупы.
– Знаешь, что тебе будет за это?
Олег Васильевич едва ворочал языком:"
"– Чушь собачья.
Я шел по улице, какой-то урод начал орать и целиться в меня, мне пришлось защищаться...
– Ага, конечно. Шел по улице, в кармане пушка...
– У меня есть разрешение.
– Мои поздравления. Дальнейшее – тоже сплошная невинность?
– А то нет. За мной устроили погоню, пытались убить. Сами и виноваты. Дождемся милицию, разберемся...
Маэстро задумался.
Версия Мещерякова трещала по швам, но грамотный адвокат при желании преподнесет дело так, что хрен отмоешься. К тому же они и сами хороши, дров наломали порядочно.
Ах, Киндер, Киндер...
– На кой черт ее дожидаться? Мы сами милиция... А ну вставай, сволочь, рули в фургон...
– Я имею право на...
Маэстро отвесил ему затрещину средней тяжести.
– Вот твои права, гад. Шевелись!
Окровавленный Олег Васильевич замолчал и полез куда ему было сказано. До него, наконец, что-то дошло.
Маэстро глубоко вздохнул, настраиваясь на рабочий лад. Адвокаты, милиция – это сколько угодно; достаточно и разбора полетов, который устроят ему в Управлении.
И Клюнтин, и родное начальство – все приложат руку. Но снять показания с этого гада ему не помешает никто. И Маэстро с удовольствием думал о сюрпризе, который ждал задержанного. Правда, для самого Маэстро в сюрпризе давно не было ничего необычного, простая рутина.
Глава двадцатая
НЕМОЙ И БОЛТЛИВЫЙ: ТРИУМФ МЕДИЦИНЫ
Переместившись – будучи перемещен – на Запад, капитан Гладилин вовсе не чувствовал себя в долгожданной безопасности.
Он пребывал в подавленном настроении.
Трудно сказать, что угнетало его больше: изуродованная наружность или положение пленника. До сих пор, даже оставаясь в положении дичи, по следу которой идут бешеные псы, он ощущал себя в известной мере вольным человеком. Он сам выбирал маршрут и принимал решение, делать ли ему то или это, убивать или миловать. Теперь он был лишен этой возможности.
Внутренне он, конечно, не состарился и мог бы предпринять попытку дать деру из особняка.
