Пассажир

То есть в каком-то смысле умирает. Вот он и пишет эти черные дыры.

Нарцисс еще ближе придвинулся к картине и различил на черном фоне какие-то мелкие рельефные надписи. Читать их следовало не зрением, а скорее осязанием, как шрифт Брайля.

— Это ведь не немецкий язык?

— Нет. И ни один другой из известных языков.

— Он сам его изобрел?

— Карл утверждает, что на этом языке с ним говорят голоса, которые он слышит, попадая на дно черной ямы. Это голоса из глубины смерти.

Карл продолжал посмеиваться под своей маской. Теперь он погрузил в чан обе руки и перемешивал его содержимое так энергично, что черная жижа перехлестывала через край, напоминая нефтяной фонтан.

— Ну, пойдем, — позвал Нарцисса Корто. — Он нервничает, когда гости задерживаются у него надолго.

В коридоре Нарцисс задал психиатру вопрос:

— Почему в Лейпциге его поместили в лечебницу? Какой у него диагноз?

— Откровенно говоря, он сидел в тюрьме. Что-то вроде наших заведений для преступников с нарушениями психики. Видишь ли, он вырвал у своей жены глаза.

Говорит, это было его первое творение. Созданное в поисках темноты…

— Он не принимает никаких лекарств?

— И при нем нет никакой охраны?

— Мы следим только за тем, чтобы ему регулярно подстригали ногти. В Германии у него были проблемы с санитарами.

В Нарциссе проснулся психиатр. Он не мог отделаться от мысли, что Корто играет с огнем. И поражался тому, что медицинские и социальные службы позволили ему забрать к себе Карла. В следующей мастерской их встретила невысокая женщина, которой навскидку можно было дать лет семьдесят, не меньше.

Розовый спортивный костюм фирмы «Адидас», подсиненные волосы — она выглядела аккуратной и ухоженной, ни дать ни взять американская пенсионерка. Такое же впечатление производило и помещение — безупречная чистота и порядок, наведенные образцовой домохозяйкой. Образ нарушала лишь сигарета, зажатая меж ее тонких губ.

Ни немца, ни этой дамы не было на карнавальной платформе. Очевидно, их освободили от этой необходимости: первого из-за веса, вторую из-за возраста.

— Добрый день, Ребекка! Как вы себя чувствуете?

— Трудности с таможней, — хриплым голосом ответила она. — Не пропускают мои произведения…

Перед ней лежал лист бумаги, который она, держа двумя пальцами крохотный карандаш, покрывала бесчисленными изображениями одного и того же лица. Чтобы рассмотреть, что именно она рисует, требовалось отойти на несколько шагов. Тысячи лиц образовывали своего рода мозаику, складывавшуюся в волны, узоры и арабески.