Пассажир

— В клубе стали исчезать женщины.

Шаплен вздрогнул. К такому повороту он не был готов. Он уже начинал коченеть от холода.

— Не знаю. Вообще-то никаких доказательств нет.

— А что тебе точно известно?

Он перешел на «ты» в знак того, что отныне инициатива в его руках. Соотношение сил вдруг изменилось. Лулу пожала плечами. Она словно сама осознавала всю нелепость своих обвинений.

— Когда мы возвращаемся от Саша ни с чем, то заходим куда-нибудь выпить. Я уже не помню, кто первым заговорил об этой истории, но потом она обросла сплетнями.

— Ты спрашивала у Саша?

— А то. Она сказала, что я брежу.

— Думаешь, она что-то скрывает?

— Неизвестно. Впрочем, как знать, может, она и обратилась в полицию. Вообще-то выяснить, не исчез ли кто из нас, невозможно. Я хочу сказать, что женщина может просто перестать приходить в клуб. Это еще не значит, что она стала жертвой серийного убийцы.

— Ты-то, во всяком случае, все еще бываешь в клубе…

Впервые она рассмеялась, но этот смех прозвучал зловеще:

— Надежда умирает последней.

— Ну а я-то тут при чем?

— В тебе всегда было что-то странное, — смутилась она.

— Потому что я ни одной из вас не касался?

— Мы сами себя накрутили. Даже поговорили с Саша…

Теперь Шаплен понимал, почему метиска так холодно держалась с ним. Пусть она и не поверила наговорам, возвращение Ноно было плохой рекламой для ее клуба.

— Не представляю, как тебя убедить. По-моему, все это полная чушь…

— Мне тоже так кажется.

Словно в подтверждение своих слов, она убрала оружие в сумку.

— Ты все еще боишься?

— Сказано тебе, я не боюсь.

Она выступила из тени. Вся в слезах:

— Мне нужен мужик, понятно? Не серийный убийца, не страдающий амнезией, не любое другое дерьмо! Обычный мужик, усек?

Последние слова она словно выплюнула вместе с облачком пара. Это был уже не призрак, не хрустальное видение, а выброшенная из воды, задыхающаяся рыба.

Он смотрел, как она быстро удаляется по сверкающему инеем асфальту. Хотелось бы ему ее удержать, но что он мог предложить ей, кроме собственной пустоты?

Она объявила голодовку, и ее пристегнули к смотровому столу, в рот вставили стальной расширитель, чтобы она не могла стиснуть зубы.

Она очнулась в тревожном поту. Горловые мышцы были так напряжены, что она едва отдышалась.