Гучков – один из них, он четко знает, чего хочет, и идет в нужном ему направлении. Гучков плетет паутину, в которой однажды запутается самодержавие. Военные ему в этом помогают. А фартовые: атаманы, мазы, «иван иванович» – чуют лишь, что можно будет поживиться. Когда пробьет их час. Интуиция, что ли? И две силы медленно, вроде бы случайно, уже начали сближение.
В какой точке они сойдутся? Какой год будет на календаре: девятнадцатый, двадцатый? Никто не знает. Но фитиль, считай, уже зажгли. Власть и легковерных идиотов усыпили последние три спокойных года. Они решили, что с разрушительными силами покончено.
Джунковский, например, заявляет это вслух. Близорукие люди… Посмотри, как выросло забастовочное движение: в разы! Армию сотрясают бунты, крестьяне точат топоры, левые партии за границей сплотились. И тут война… Октябрист Шалый цитировал мне генерала Крымова: испытание войной мы, может быть, и выдержим, а вот демобилизацию уже нет.
Мужики с винтовками в руках, несколько сотен тысяч. Может, даже миллионы. Да они спят и видят, как отобрать у помещиков землю. Кто им помешает? Гвардейские полки?
Азвестопуло быстро протянул руку и схватил бутылку:
– Эх, Алексей Николаевич! Такую картину нарисовали, что нельзя не выпить.
Еще по штуке, и пойду домой.
Опрокинул рюмку и посокрушался:
– Жалко, что нет хурмы. Ну, счастливо оставаться…
Коллежский асессор нагло сунул недопитую бутылку в карман и, насвистывая, поплелся к двери."
