Скат-хвостокол, распростерший над ней крылья, – Егор Сотников. Длинная игла хвоста протыкает гранат насквозь. На ее острие распускается мясистый цветок.
Затонувший корабль, вокруг которого вьются стайки рыбок. Из двух соседних иллюминаторов смотрят жутковатые, почти одинаковые лица: черные провалы глаз, разинутые в крике рты. Бесконечно длинные русалочьи волосы просачиваются наружу, переплетаются с водорослями, тянутся наверх, цепляются за щупальца плывущего платья. Наташа Асланова и Оля Овчинникова.
Петр Ревякин: длинный кольчатый червь, пережевывающий чьи-то ноги.
Максим Калита: ухмыляющийся джинн, который поднимается из пивной банки на дне, точно столб дыма.
Две печальные рыбы с бессильно опущенными плавниками – родители сестер Овчинниковых. Напротив них морской конек: мать Наташи Аслановой.
Перекати-поле с шипами: Михаил Баридзеев. У него на пути распахивает крылья Даша Белоусова в образе маленькой совы. Пятна на мохнатых, как у ночного мотылька, крыльях – обманки, неотличимые от огромных совиных глаз.
За ее спиной клубится лес.
В комнату заглянул Сергей.
Даша, поев, уснула прямо за кухонным столом: прервалась на полуслове, зевнула, опустила взлохмаченную голову на руки и через минуту уже сопела. Бабкин осторожно перенес ее в кресло. Кресло раскладывалось в полноценное спальное место, но Даша уместилась в его мягкой утробе целиком, словно птенец в гнезде. Сергей укрыл ее пледом, проверил, чтобы не дуло из окна, и плотно затворил дверь.
Он поразился тому, как много успел сделать Макар.
Склонившись над рисунком, Сергей рассматривал подводное царство. Оно отличалось от всего, что выходило из-под грифеля Илюшина прежде.
Первой он опознал мать Аслановой. Илюшин пересылал ему свои записи разговоров со свидетелями.
– Морской конек – это потому, что лошадь загнанная? – негромко спросил он.
– Наверное, – рассеянно сказал Макар. – Не знаю.
В верхнем углу листа грифельный карандаш начал выстукивать точки. Илюшин словно пытался передать кому-то сообщение азбукой Морзе. Бабкин замер: это что-то новое.
Острие било по бумаге. Теперь оно напомнило ему птичий клюв. Под клювом бумага морщилась, грифель пробивал в ней дыры. Карандаш двигался по бумаге, и постепенно перед Сергеем сложился из проколов и точек силуэт человека: женщина, раскинувшая руки. Вместо лица – сплошная дыра. Сквозь нее видна обложка альбома, которую Макар подложил под лист: голубое щупальце осьминога с присосками – иллюстрация Хокусая, одного из любимых художников Илюшина.
