Потом – Сотников, поселивший свою команду вместе. Она сбежала бы из вашей квартиры на второй день! Но до этого даже не дошло бы, потому что раньше ее изнасиловали бы в собачьем приюте, убили бы и прикопали труп в том самом леске, где вы так героически за ней гонялись!
Она встала, и Бабкин непроизвольно поднялся. Вероника смотрела на него снизу вверх, взгляд ее мог заморозить на месте.
– Считаете, я играю в добрую мамочку? А вы в кого играете? В болвана, даже не спросившего, есть ли у девчонки деньги на прокладки, зато сунувшего ей телефон, за который ее запросто могли прикончить? Кстати, сообщаю, чтоб вы знали: денег на прокладки у нее нет! Но вы продолжайте быть защитником и расскажите мне, как героически оберегали ее от моего бывшего мужа.
Под этим натиском Бабкин растерялся. С ним давно никто так не разговаривал. К тому же упоминание о прокладках выбило его из колеи.
– Здесь я смогу ее защитить, ясно вам? – Вероника шагнула к нему, и он непроизвольно подался назад. – Она будет жить в человеческих условиях, а не в скотских.
Собаку будет выгуливать под присмотром, на местной площадке, а не в лесу, где шляется всякая гопота, наркоманы и извращенцы! Вокруг постоянно будет охрана! А вы, – пока я, так и быть, выполняю вашу работу по защите важного свидетеля, – сделайте милость, найдите моего бывшего мужа! Хоть на это вы способны? Или только на то, чтобы навести его на якобы пропавшую дочь? Детектив!
Последнее слово она выплюнула с невыразимым сарказмом. И ушла.
А Бабкин остался на поляне под розами.
Овчинникова ни разу не повысила голос, но у него было ощущение, что на него наорали и отхлестали по щекам.
«Какого лешего… Что эта баба себе позволяет!»
Десять лет назад Бабкин не спустил бы Овчинниковой с рук ее дерзость. Так или иначе, но увез бы девчонку и проследил, чтобы больше эти двое не виделись, пока расследование не подойдет к концу.
Он настоял бы на своем. Потому что он, а не кто-нибудь другой, здесь отвечает за все."
"Сергей не отдавал себе отчета в том, насколько общение с Илюшиным и Машей смягчило его характер.
Он перестал переть напролом там, где что-то было не по нему. Несгибаемость и упрямство, свойственные ему от природы и усугубившиеся за годы работы оперативником, постепенно сменялись чем-то другим.
Эту новую черту можно было назвать смирением.
Вместо того чтобы в ярости наломать дров, Бабкин терпеливо обдумал аргументы Овчинниковой. Они его не переубедили. Но он по крайней мере понял, чем она руководствовалась.
