Но не лучше ли предъявить публике les cuisses en tricot de m-lle Lotar,[35] а чтобы m-lle Филиппо пропела: il me faut de’l’amour! O, Venus, quel plaisir trouves-tu а faire cascader ma vertu,[36] – и после этого можно опускать занавес: сто рублей уже окупились.
В зале притушили свет, когда Горчаков заметил дежурного чиновника министерства, кравшегося к нему между рядами сановных кресел.
Вручив князю депешу из Берлина, он шепнул:
– Речь Мольтке в рейхстаге… ужасно, ужасно!
«Прекрасная Елена» уже не представляла для Горчакова никакого интереса. Вышел в фойе, где и прочел: «Мы можем встретить неприятеля лицом к лицу на Западе и на Востоке одновременно». В глубоком раздумье канцлер спустился по лестнице, почти механически продел руки в рукава шубы, поданной лакеем.
Тишину морозной площади прорезал вопль городового:
– Кучер его светлости… канцлера!
Мгновенно подцокали из тьмы лошади. Горчаков сел, продолжая думать. За окнами кареты проносило великолепную ширь запурженной Новы, на Васильевском острове уютно мерещились теплые огни. Заметив свет в окнах французского посольства, он велел остановиться… Генерал Лефло встретил его с исключительным радушием.
Стол был сервирован моментально. По суете средь персонала посольства Горчаков угадал, что его появление здесь завтра же распишут в газетах Парижа, как отрадное явление французской политики…
Лефло справился о недавнем ушибе.
– Благодарю. Я отделался легко. А вот кучер лежит в больнице. Лошадей же дворники перехватили уже за Фонтанкой…
За спиною канцлера вылетела пробка из бутыли.
– Нет, нет, – отказался он от вина и попросил чаю.
Остались вдвоем – посол и канцлер.
– Ну-с, – сказал Горчаков, подцепляя из вазочки ароматный птифур с розовым кремом, – хорошего ничего не будет. Берлин объявил тревогу, а Бисмарк роет землю рогами.
– Отчасти, – начал Лефло, – повинны и наши епископы.
