Парижские, – сказал он, откладывая их в сторону, – я даже не стану читать. На Кэ д’Орсэ давно полыхает крыша, а герцог Деказ все еще боится разбудить жильцов в нижних этажах. Удивительное время, барон! Если солнце и вращается вокруг нашей земли, то скорее из любопытства…
В середине дня Горчаков был на экзамене в Смольном институте, где в числе многих гостей находился и прусский военный атташе генерал Вердер. Канцлер в кругу юных девиц со стариковской снисходительностью воспринимал их танцы с ужимками, их прекрасную игру на арфах, декламацию и решение на доске алгебраических уравнений с двумя неизвестными.
Краем уха он слушал, как бравый Вердер внушал царю вредные мысли:
– Франция вооружается, в ее полках раньше было по три батальона, теперь они вводят четвертый. Это даст французам увеличение армии сразу на сто сорок тысяч штыков…
При разъезде гостей Горчаков сказал царю:
– Вердер не сказал вам, что фирма Круппа получила заказ на ежемесячную поставку четырехсот полевых пушек.
– Это правда? – с гневом спросил император Вердера. – Четыреста пушек в месяц – многовато даже для России… Уж я-то в таких делах понимаю: Крупп не отливает болванки с дыркой!
В конце марта европейские газеты осторожно намекнули, что предстоит визит русского царя и его канцлера в Берлин. Дядя оставался дядей, но его племяннику делалось уже тошно от быстрого роста соседней державы. Горчаков немало поработал, чтобы переломить в самодержце родственные настроения.
– Спасти Францию – спасти Европу, – доказывал он.
В отличие от Бисмарка, Горчаков имел славу «бархатного» канцлера: да, он был человеком мягким и добрым. Но еще никто не догадывался, что Горчаков умеет быть и «железным».
* * *Тьера уже не было – президентствовал маршал Мак-Магон.
Страх перед Германией заставлял его не только скрывать правду от народа Франции, но даже Лефло, проводивший отпуск в Париже, не был осведомлен о нарастающей опасности.
В день отъезда в Петербург дипломат завтракал в русском посольстве; посол князь Николай Алексеевич Орлов сказал ему:
– Вы кстати, Лефло! Я как раз пишу Горчакову…
От стола, сразу от легкомысленных разговоров, перешли в кабинет.
Орлов поправил на лбу черную повязку, скрывавшую красную язву вместо глаза, выбитого в Крыму французской пулей:
– Садитесь и читайте… секретов нет!
Из его донесения Лефло впервые уяснил для себя масштабы того, что скрывали от него в Париже.
