Перстень Иуды

– Зачем же так? – в голосе Самохвалова прозвучала обида. – Обычный человеческий интерес.

– О господи, Михаил Семенович! Я приехал сюда потому, что именно здесь и должен быть русский офицер, если хотите, по зову чести и совести. В конце концов, я надеюсь, и вы – русский патриот.

– О-о-о, – протянул Самохвалов. – Говорить о патриотизме я могу лишь за столом и после третьей рюмки. Кстати, уверен, что вы еще не обедали.

– Да. Более того, и не завтракал.

– Прекрасно, есть повод поговорить о патриотизме.

Мороз крепчал, под ногами хрустели ледышки. Серый день был хмур и неприветлив. К счастью, идти пришлось недалеко. Через четверть часа они поднимались по ступенькам большого, тщательно выбеленного дома с резными наличниками, распахнутыми зелеными ставнями и яркими, в петушках, занавесками. Над входом висела солидная вывеска «Курень казака».

Хозяин, здоровенный казачина с бородой-лопатой, в гимнастерке под горло, галифе и сверкающих сапогах, увидев двух офицеров, засветился притворной радостью.

– Извольте сюда, в гостиную, вашбродь. Отобедать изволите?

– Да, Василич. Угости нас, чем богат. Ты же знаешь, я не обижу.

В просторной гостиной было тепло и уютно. Проворно сновала улыбчивая официантка в казачьей одежде. Откуда-то доносился аромат настоящего борща и еще чего-то жареного. От этих запахов рот Латышева наполнился слюной, а под ложечкой засосало.

– Борща небось давно не едали? – спросил он, улыбаясь. – И сдобных казачьих шанешек не пробовали? Тогда, друг мой, готовьтесь: устроим небольшой пир по случаю вашего возвращения в цивилизованный мир.

Он весело рассмеялся.

– Во как складно вышло! А ведь еще и не пили! Водки настоящей вам не обещаю, но первач у Васильича знатный!

Им подали толсто нарезанное и густо посоленное по краям сало, исходящую жиром толстоспинную селедочку в кольцах фиолетового лука, разваренную картошечку, поджаренные на смальце шкварки, пышный мягчайший хлеб, золотисто-розовые пышки и большой графин прозрачного самогона, крепостью под шестьдесят градусов.

– За возрождение России! – с пафосом произнес Михаил Семенович, и они опрокинули стопки с обжигающей, пахнущей хлебом жидкостью, а потом жадно набросились на еду.