Перстень Ивана Грозного

Глаза их не сразу привыкли к полутьме, а когда привыкли, напарники увидели посреди цеха подвешенную на цепи молодую женщину. Она медленно раскачивалась, при этом цепь издавала тот самый унылый и жалобный звук. Голова женщины свешивалась на плечо, она не подавала никаких признаков жизни.

— Неужели опоздали? — вскрикнул Лебедкин и бросился вперед.

И тут подвешенная женщина подняла голову и хриплым, сорванным голосом крикнула:

— Осторожно, здесь провал, очень глубокий!

Лебедкин затормозил на самом краю квадратного провала.

— Сейчас мы вас снимем! — проговорил он взволнованно. — А где… он? Где Александр Зимин?

— Он — там! — Женщина показала глазами на темный провал.

И тогда Лебедкин услышал доносящийся из глубины мучительный стон.

Женщина указала глазами на механизм, управляющий цепью, и пока Лебедкин осторожно оттаскивал ее в сторону от провала, Дуся вызывала по телефону подмогу. Маньяк, услышав голоса, взывал из провала о помощи.

— Подождешь! — рявкнул вниз Лебедкин. — Не сдохнешь!

— Вы как? — Дуся растирала Ликины затекшие руки.

— Ничего… — слабо улыбнулась Лика, — вовремя вы подоспели. А он вообще кто?

— Подозревается как минимум в четырех преступлениях, а на самом деле гораздо больше на нем висит, — вздохнула Дуся. — Так что, считайте, вам повезло.

— Да уж. А поначалу-то таким показался приличным человеком… — ответно вздохнула Лика.

Приехали специалисты и тут же стали ладить оборудование, чтобы вытащить маньяка из провала. Дуся договорилась, чтобы Лику отвезли домой, пообещав, что завтра вызовет ее для допроса.

Дуся вошла в туалет и остановилась. В углу возле раковины на ломаном стуле с продранной обивкой сидела Софья Павловна. Закрыв руками лицо, она раскачивалась из стороны в сторону и тихонько подвывала.

— Софья Павловна, что с вами? — Дуся не то что бы испугалась, она вообще никогда и ничего не боялась, просто очень удивилась. — Вам плохо?

— Уйди! — провыла Софья Павловна. — Видеть тебя не могу, корова толстая!

Последние слова она почти выкрикнула. Дуся не обиделась: ясно, что человек не в себе.

Дуся подняла сумку. Сумка была все та же, когда-то дорогой фирмы, а сейчас мало того, что поношенная, да еще и ручка оторвана. И раскрытая, и пустая.

— Софья Павловна, да вас ограбили, что ли?

— Ну да. — Софья оторвала руки от лица и посмотрела на Дусю злыми сухими глазами. — Сумку вырвали, а там кошелек, телефон и косметика.