Первое правило королевы

Надо уходить.

Надо забрать папки и уйти тем же путем, что пришла.

В свете, падавшем из окна, она еще разглядела на столе прямоугольное, довольно большое пятно правильной формы, поискала вокруг, что бы такое могло оставить на столе такой след, и не нашла. Выдвинула ящик — там катались три пробки, огарок свечи, какой-то белый бумажный цветок и кусок ячеистого нейлона, похожий на паутину. Инна посмотрела кусок на свет и сунула его в карман.

Надо уходить. Давно.

Неудобно держа папки под мышкой, она побежала в кухню и замерла, услыхав, как поворачивается ключ во входной двери.

Рот моментально наполнился горькой слюной. Стало жарко и так страшно, что подкосились ноги.

Он пришел. Он пришел и сейчас наконец-то убьет ее — именно сейчас, когда она почти все поняла, даже кусок нейлона попался ей, такой характерный штрих! Ее убьют, и никто никогда не узнает тайну смерти губернаторской семьи.

Тяжкие грехи. Преступление и наказание. Бог троицу любит.

Она метнулась к окну, и дернула его, и не смогла открыть, потому что, спрыгнув в кухню, зачем-то заперла его на щеколду — идиотка! — и стала нащупывать щеколду и дергать ее, и папки поехали у нее из-под локтя, и с грохотом посыпались на пол, и она присела и поползла, потому что одна отлетела далеко, и в прихожей вспыхнул свет, словно кулаком ударив ее по глазам.

— Где ты? — спросил негромкий презрительный голос. — Где ты, ну!..

Она поняла, что папку ей не достать, кинулась обратно, взлетела на подоконник, перевалилась на другую сторону.

Тень мелькнула перед глазами — он услышал ее и вбежал в кухню.

Над самым ухом что-то ударило, негромко и легко, и воздух будто дернулся.

Он стреляет, поняла Инна. Стреляет в меня.

Некогда было думать и некогда бояться.

Опершись рукой, она перелетела низкий балкон, упала, поднялась, опять упала. Рядом с ее головой снег вдруг пришел в движение, как будто сам по себе взвился маленьким фонтанчиком, запорошил ей лицо.

Он стреляет. Он видит меня и стреляет.

Она поднялась на четвереньки, поползла, вскочила и забежала за угол, где стояла ее машина.

Шаг. Еще один. Еще.

Секунда. Потом другая. Пока жизнь не оборвалась.

Она рванула переднюю дверь и почти упала внутрь.

Осип, заложив руки за голову, подпевал Алле Пугачевой, которая все повторяла, что «это любовь».

Завидев Инну, он обомлел, и в свете приборной доски она увидела, как он вытаращил глаза.

— Быстрее! — завизжала она.