Первый, случайный, единственный

Но главным, что создавало ощущение такого чистого, бесшабашного веселья, были разноцветные кусочки меха, там и сям нашитые на свитер. Они были очень нежные и на цвет, и на ощупь; Георгий специально их потрогал.

Он смотрел на этот веселый свитер и думал о Полине. У нее вся одежда была такая, это он сразу заметил. То какая-то кофточка, сплетенная из обувных шнурков, то красные валенки, то шапочка из валенок… Он потому и подарил ей капустные цветы, которые обнаружил в цветочном магазине на Полянке, – потому что они были такие же ошеломляющие и необычные, как она сама.

Вся она вдруг возникла перед ним так ясно, как будто выглянула из-за вешалки, на которой висел свитер, и улыбнулась своей необыкновенной, исподлобья, улыбкой.

Хозяин магазинчика подошел к нему, что-то спросил, и Георгий кивнул, указывая на свитер.

«Увижу ведь я ее все-таки, – подумал он. – Можно же все-таки…»

Он думал о Полине все время по дороге к дому.

И когда смотрел на мгновенно, как ее улыбка и глаза, меняющееся небо, и когда слышал вдалеке в вечернем воздухе крик птицы – может быть, выпи или цапли, наверное, такой же стройной и тонкой, как та, бронзовая, которая стояла у двери дома…

Он думал о Полине, потому что не мог о ней не думать – так же, как не мог не дышать.

Именно сейчас, под необыкновенным небом Камарга, Георгий понял это со всей отчетливостью, как что-то неотменимое и главное, что было в нем.

Уезжая из Москвы, он просто запретил себе о ней думать, потому что – все же понятно, и сколько можно втягивать ее в свою безрадостность, в свой мрак? Ее, с ее живостью, и непоседливостью, и с какой-то отдельной жизнью, в которой много всего для нее увлекательного, вроде мозаики или лошади из лесок и подков, и есть какой-то мужчина, который дарит ей розы и бриллианты, и какое право он, Георгий, имеет в это вмешиваться?

Но сейчас он не думал ни о каком праве – он вообще не думал такими пустыми, ничего не значащими для души словами.

Это прежний он, тот, который не плавал в чистой воде заводи и не смотрел на картину в Сашиной комнате, а лежал ночами без сна, чувствуя, как снова и снова опускается в смертную яму, – это тот, отдельный от своего тела и от своей души «он», мог думать о чем-то неживом, отвлеченном.